Саймон Терни - Калигула

Сабин скрестил руки на груди:

– Среди самых влиятельных и уважаемых сенаторов преобладает мнение, что Тиберий был худшим из римских правителей. Что он был отвратительным и жестоким человеком. Науськивал брата на брата, казнил тех, кого не любил, и присваивал их имущество. Он бросил Рим для того, чтобы изображать бога на крошечном острове, пока его народ страдал под гнетом жестокого Сеяна. Ничем хорошим правление Тиберия не увенчалось, и мы считаем, что он недостоин оставаться в памяти людей как император. Поэтому предлагаю предать его имя забвению, удалить отовсюду его имена и изображения, память о нем – осудить.

От его слов у меня перехватило дыхание.

Осудить память. Проклясть само имя…

Это значит – Тиберия объявят врагом Рима, человеком без чести, который своими поступками опозорил и себя, и империю. Он будет полностью стерт из истории, его имя вычеркнут из всех документов, его бюсты и статуи разобьют, построенные в его честь здания переименуют, монеты с его изображением переплавят. Это значит – его останки бросят в ямы на вершине Эсквилина, где разлагаются тела нищих и бездомных. Жутко даже подумать о таком.

Брат не проронил ни звука. Похоже, его эта перспектива потрясла не меньше меня. В предложении Сабина была логика, и при иных обстоятельствах Гай с готовностью поддержал бы его. Но преемственность императоров – тонкая штука. Когда после Августа Тиберий стал императором, не все шло гладко, и теперь достаточно будет малейшего толчка со стороны власть имущих, чтобы в праве Калигулы на престол засомневались. И никакая поддержка преторианцев не поможет. Невозможно проклясть Тиберия и при этом не бросить тень на всех, в ком течет его кровь, в том числе – на моего брата. Такой шаг серьезно пошатнет его положение. И значит, Калигула не может проклясть Тиберия без риска для себя самого.

Сабин нетерпеливо ждал ответа. Сидящие рядом с ним сенаторы согласно закивали головами, и этот настрой быстро распространялся по всей базилике. Мысленно я призывала брата срочно исправить ситуацию.

Наконец Калигула распрямил плечи и выбросил вперед руку:

– Станете ли вы обвинять великого Юпитера в смерти своих близких только потому, что его брат Плутон – хозяин подземного мира? Разумеется, нет. И точно так же вы не станете судить моего предшественника за преступления Сеяна. Не будем забывать, что кровожадного префекта казнили – и таким образом удалили из ваших жизней – по приказу того самого Тиберия, чью память вы хотите проклясть.

Этот аргумент моментально переломил настроение публики, и я улыбнулась: до чего же брат умен! Он не стал оправдывать злодеяния Тиберия, но очень ловко использовал имя одиозного префекта, для того чтобы перенаправить ненависть публики. Сеян уже получил по заслугам, и никто не стал бы его защищать.

– Я не могу согласиться на осуждение памяти Тиберия, – провозгласил Калигула и, едва рассерженный Сабин открыл рот, чтобы возразить, остановил его властным жестом. – Не дави на меня, ибо мое решение окончательно. Однако я готов сделать одну уступку тем, кто по-прежнему испытывает обиду на моего предшественника: похоронят его как обычного гражданина и члена семьи в мавзолее с его предками, но в память о тех, кто по его вине был убит или обездолен, ни погребальных игр, ни указа о прославлении и обожествлении не будет. Никто не скажет, что Тиберий восседает среди других богов или что он подобен богу так же, как Август. Храмов в его честь не воздвигнут. Так я повелел.

Опять наступила долгая пауза. Сенаторы вокруг Сабина закивали в знак если не согласия, то понимания. Сам же смутьян имел вид недовольный, но, осознавая, что поддержка тает под натиском контраргументов, тоже – через силу – кивнул. Он и Калигула еще некоторое время мерили друг друга взглядами, пока наконец какой-то смельчак не поинтересовался, как обстоят дела с завещанием Тиберия.

Десять раз стукнуло мое сердце, прежде чем Калигула оторвал взгляд от каменной фигуры Сабина, которая так и высилась посреди моря сидящих сенаторов.

– Последнее завещание старого императора довольно краткое, – объявил мой брат. – Однако в предыдущих его версиях упоминались дары, и я в знак своей благосклонности намерен их дать. Вернусь я и к завещанию великой матроны Ливии, которое было ревниво припрятано после ее кончины. Все эти завещания будут обнародованы в табуларии, чтобы любой римлянин мог ознакомиться с ними. Ливия завещала три сотни сестерциев главе каждого домовладения в империи, а Тиберий в пору процветания Рима обещал своим подданным в общей сложности сорок пять миллионов сестерциев.