Саймон Терни - Калигула

Мне было трудно представить, каким будет воссоединение с супругом, с которым я сочеталась браком четыре года назад, а видела всего два раза. Вместе мы провели в общей сложности меньше двух недель. К моему удивлению, он был весел, нежен и страстен, и те первые дни в Риме слились для меня в прекрасном вихре. Виниций владел домом на Эсквилине, но жил в особняке на Палатине, который когда-то принадлежал императору Августу. Когда Гай узнал об этом, то настоял на передаче особняка нам. В нашем небольшом чудесном доме мы вновь стали мужем и женой. Тогда я вспомнила наши первые дни и поняла, почему так тосковала без него. К любви я всегда относилась с некоторым цинизмом, но, несмотря на это, в наших отношениях, кроме дружбы и уважения, все громче звучала некая первобытная страсть.

Несколько недель мы провели в пылком забытье воссоединенных любовников прямо под боком у Калигулы. Он же тем временем уже предпринимал первые шаги: обеспечил верность преторианцев и военных щедрыми денежными подарками, назначил на прибыльные и важные должности людей, заслуживших его доверие, а ненадежных перевел на позиции малозначимые.

Гай дал карлику Барату свободу и позволил вернуться на Капри в качестве владельца одной из императорских вилл. Подобная щедрость была свойственна Калигуле, когда он пребывал в хорошем расположении духа. Вот и покрытый шрамами Геликон, усердно исполнявший кровожадные приказы Тиберия, получил роль управляющего в императорском доме, несмотря на горячие протесты Макрона. Мало кто мог сравниться с Калигулой в великодушии, но его ярость была столь же безгранична. Я-то думала, что его юношеская вспыльчивость с возрастом исчезла, ведь на Капри она себя никак не проявляла. Однако теперь понимаю, что брату просто хватило ума и воли сдерживаться в опасном месте.

Первым событием, которое по-настоящему завладело моим вниманием, стало особое заседание сената. Состоялось оно недели через три после нашего прибытия, когда Калигула наконец достаточно освоился для того, чтобы уверенно предстать перед сенатом Рима. Именно в это время престарелые сенаторы, которые на холодные месяцы покинули город, стали стекаться в Рим и готовиться к заседанию. На ум сразу приходит нелестное предположение, что эти люди, впав в немилость вздорного Тиберия, старались держаться подальше от двора или преторианцев, а теперь решили, что при новом императоре их былые проступки забудутся и появится новый шанс на карьерный рост. В принципе, так оно и было. Почти.

Из-за торжественного характера первого заседания, на котором собирались присутствовать все сенаторы, а не половина, как обычно, и также ввиду большого общественного интереса к его правлению Калигула решил провести мероприятие в просторной базилике Эмилия. В отличие от курии, там было достаточно места не только для самих сенаторов, но и для публики, которая захочет понаблюдать за ходом заседания. В результате в сенат получили доступ женщины, о чем раньше и речи быть не могло. Друзиллу, Агриппину и меня усадили на места с хорошим обзором, тогда как наши мужья и Силан влились в ряды облаченных в тоги сенаторов. Разумеется, по приказу Калигулы его сестер плотным кольцом обступили солдаты из числа его личных телохранителей, чтобы уберечь от возможных угроз и от напора многочисленных зрителей.

Пожалуй, за долгие годы это было впервые: мы, три женщины, оказались вместе, но без старого Тиберия, грубияна Агенобарба или нервного Лонгина. Вокруг нас толпились люди, неумолчно гудел рокот голосов, а мы беседовали, как в былые времена.

– Виниций вчера привез домой необычного раба, – рассказывала я. – Этот мальчик откуда-то с северо-востока, его продали работорговцы из Византия. Кожа его темная, лицо круглое как луна, а глаза узкие-узкие, и говорит он со странным акцентом. Никогда не видела ничего подобного.

– У Лонгина есть две близняшки-нумидийки, в танце они похожи на извивающихся змей. Когда я смотрю на них, у меня мурашки по коже бегут, – без капли юмора вставила Друзилла.

Агриппина фыркнула:

– Мой муж завел привычку покупать любую девушку, которая ему приглянется, а потом, когда она ему надоест, выбрасывает.

Я вздохнула и приготовилась к очередному словесному бою с сестрой.

– Гай все устроит, ты только скажи.

– Повторяю в последний раз, – отчеканила Агриппина, – у меня все хорошо. Когда я захочу что-то изменить, я так и сделаю, а ты, пожалуйста, не суй нос в мои дела и позволь мне самой строить свою жизнь. – Я даже отпрянула, с таким нажимом прозвучали ее слова, но сестра придвинулась ко мне еще ближе. – Друзилла – хрупкая бабочка, она летает по свету, мечтая о более ярких красках для своих крыльев. Что касается меня, то я знаю, чего хочу и как этого достичь. А ты, Ливилла? Тебя несет сквозь великие события, словно ты пиявка на спине брата. Может, ты сначала научишься сама что-то делать, а потом уже будешь учить нас, как надо жить? Что у тебя есть? Муж, которого ты не видишь, слабая надежда завести детей, самая неженственная внешность в Риме, ни единой цели и лишь странная потребность бегать за братом, будто ты его собака, а не сестра. Это в самом деле то, чего ты хочешь от жизни, Юлия Ливилла?