Якоб Тик - Зигфрид

Счастье, наполнявшее душу старого рыцаря и заключавшееся в иллюзии, покинуло его со смертью быка Избранника. Но другое счастье, подлинное и долговременное, осиянное спокойствием чистой совести, пришло к нему в конце жизни.

И когда воздух стал уходить из его старых, изношенных легких, у него хватило сил, чтобы соединить руки двух существ, которые искренне почитали его:

— Нежную руку голубоокой племянницы, этого чистого цветка… И мозолистую руку юного рыцаря, который победил трех смельчаков на поединке и который укротил трех самых упрямых жеребцов во всей округе; ту самую руку, которая черной ночью принесла волшебного быка в жертву не греху, а любви, — быка, которого тысячи людей видели издали на фоне белых облаков.

Глаза старого рыцаря закрылись. Но когда он смежил их навсегда, он увидел что-то необычное: этот предмет освещал стены большого замка. То были золотые рога, забытые в углу, но все еще светившие тем светом, который заставляет людей чувствовать, что жизнь — это дар счастья…

Говорят, Зигфрид, что этот юный рыцарь происходил из рода королей-птиц, и потому обладал врожденной легкостью и чистотой, — сказал король-рыбак и, помолчав, добавил, — а теперь иди, Зигфрид, твой черед! Иди… и будь осторожен… когда тебя окликнет смерть… Звать она станет протяжно и высоко, как птица. Вот так! — он сложил руки, ладонями друг к другу, и загудел, заухал гулко и печально.

Дальнее горное эхо с невидимой вершины огромной скалы Хиндарфьялль ответило ему так же гулко.

— Запомни этот зов, Зигфрид! Так поет смерть! А теперь иди… Бог тебе в помощь.

Обняв датского короля-рыбака, брата дракона Фафнира, Гудекана, Зигфрид пошел вверх по указанной горной расщелине.

В его ушах гудело горным эхом повторяемое четверостишие:

Зигфрид приближался к мрачной пещере дракона Фафнира.

Устав от тяжелого и опасного пути по скалистым хребтам, Зигфрид прилег отдохнуть на высоком утесе. Неподалеку виднелись края горных ущелий, а еще дальше возвышалась крутая спина горы Хиндарфьялль, откуда время от времени раздавались протяжные стоны. Зигфрид закрыл глаза и будто провалился в крутую темную бездну. Во сне он увидел старого рыбака. Тот сидел у порога своего дома и чинил сети. Хижина его стояла среди красивой приветливой местности. Поросшая сочной зеленой травой узкая коса вдавалась в большое озеро, ласково приникнув к прозрачной светло-голубой воде, а волны влюбленно простирали объятия навстречу цветущему лугу, навстречу колышащимся травам и прохладной сени деревьев. Казалось, они пришли друг к другу в гости и были прекрасны. А вот людей здесь было не видать, кроме разве что рыбака и его домочадцев. Ибо к самой косе подступал дремучий лес, которого многие побаивались — уж очень он был темный и густой, да и водилась там всякая нечисть, которая выделывала невесть что; вот и лучше было не заглядывать туда без надобности. Но старый богобоязненный рыбак спокойно ходил через лес, когда ему случалось носить в город, что за лесом, вкусную рыбу, которую он ловил у себя на косе. Должно быть, потому ему так легко было идти там, что никаких дурных помыслов он не таил в душе, да и к тому же, каждый раз, вступая во мрак этого оставленного людьми места, он звонким голосом и от чистого сердца затягивал какую-нибудь духовную песню или сказку.

Сейчас, не ожидая ничего худого, сидел он над своими сетями, и на него вдруг напал необъяснимый страх — из лесного сумрака донесся неясный шум, он все близился и становился слышнее. Словно всадник ехал на коне. Все, что мерещилось старику когда-то, ненастными ночами, все тайны зловещего леса, сразу воскресли в его памяти, и прежде всего — гигантская фигура загадочного белого человека, непрестанно кивающего головой. Когда он глянул в сторону леса, ему явственно почудилось, будто за сплетением листвы стоит этот кивающий головой человек. Однако вскоре он совладал с собой, рассудив, что до сих пор и в самом лесу с ним не случалось ничего худого, а уж на открытом-то месте нечистая сила и вовсе не сможет взять верх. Он тут же громко, в полный голос и от чистого сердца, произнес стих из священного писания, это вселило в него мужество, и ему самому стало смешно, как это он мог так обознаться: кивающий головой человек внезапно обернулся давно знакомым ручьем, который нес свои чистые воды в озеро. Ну, а шум, как оказалось, произвел нарядно одетый рыцарь на коне, выехавший из-под деревьев и приближавшийся к хижине. Его пурпурный плащ был накинут поверх голубого расшитого золотом камзола, с золотистого берета ниспадали пунцовые и голубые перья; на золотой перевязи сверкал богато изукрашенный редкой работы меч; белый жеребец под ним выглядел стройнее обычных боевых коней и так легко ступал по траве, что на пестро-зеленом ковре и следов не оставалось. Старому рыбаку было все еще как-то не по себе, хоть он уже и смекнул, что такое прекрасное явление не должно сулить опасности; он учтиво снял шапку перед подъехавшим всадником и продолжал спокойно чинить сети.