Джеральд Гордон - Да сгинет день...

Они свернули в аллею миндальных деревьев, стоявших в цвету, точно весной — всю прошлую неделю погода была такая солнечная.

Энтони не задумывался над тем, куда они едут. Он был рад, что шуршание шин по асфальту заглушает биенье его сердца, помогает успокоиться и преодолеть волнение первых минут, вызванное ее рассказом о том, как она жила эти двенадцать лет, прошедших со времени их последней встречи.

Она рассказала ему, как на их ферму одно за другим посыпались несчастья: от засухи погиб весь урожай, а от ящура перемер весь скот; наконец, кредитор предъявил закладную к немедленной уплате. Отец ее умер бедняком, после его смерти семья распалась. Мать ее — совсем уже старенькая и больная — живет с Тео и его женой в Претории; Пит после демобилизации из армии работает на почте в Блумфонтейне.

Закончив школу, Рэн поехала в Иоганнесбург, где занялась машинкой и стенографией, а затем получила работу в одной золотодобывающей компании. Во время войны она вступила в ряды женской вспомогательной службы военно-воздушных сил и дослужилась до чина лейтенанта. Демобилизовавшись, она вернулась к прежней работе, которой занималась до войны.

— Тут я вышла замуж, — сказала она.

Они ехали среди темнеющих неподвижных, словно колонны, сосен, мимо пихт, тихо кивающих в ночи своими вершинами. От ее признания у него запульсировала жилка на шее. Перед ним была уже не та девушка с далекой фермы, которую он когда-то любил, а женщина, чья-то жена. В памяти всплыло его последнее письмо к ней, вспомнились причины, побудившие его написать это письмо. Какой же он был болван, настоящий болван!

— Я, кажется, очень удивила вас, — рассмеялась она, нарушив затянувшееся молчание.

— Да, немного. Быть может, лучше отвезти вас домой, чем в горы?

— Мой дом — в Иоганнесбурге, но об этом после. Расскажите сначала о себе. Вы женаты?

— Нет.

— Почему же? Сейчас у нас тысяча девятьсот сорок девятый, и, значит, вам — постойте-ка! — двадцать восемь лет.

— Да, но пять из них я, как и вы, провел в армии.

Энтони сообщил, что у него теперь другая фамилия — о причинах ее перемены он сказал Рэн то же, что и всем. Она не стала расспрашивать. Он рассказал ей о годах учения, о работе и службе в армии и добавил:

— Как это ни странно, Рэн, но именно сегодня я намеревался принять важное решение.

— Что вы хотите этим сказать?

— Что вы явились и спасли мою жизнь.

— Не понимаю.

Он остановил машину, разжег трубку и принялся рассказывать историю своих отношений с Джин. Рэн внимательно слушала. Энтони был счастлив, что нашелся человек, которому он мог излить душу, с кем мог поделиться сомнениями, рассказать, какие низменные побуждения толкали его на этот шаг. Он поведал ей и о Генри Босмене, и о том, как — но не почему — опасается его напускного добродушия. Рассказал про Джин, как она, используя малейший предлог, осаждает его телефонными звонками, всегда и во всем с ним соглашается, ловит каждое его слово.

— Не думайте, — сказал он в заключение, — что я хвастаюсь коллекцией разбитых сердец. Тут дело посерьезнее. Я ведь уже сказал вам, что вы спасли мне жизнь. — Голос его понизился до шопота. — Да, спасли. Если б я не встретил вас сегодня вечером, я, очевидно, сделал бы предложение этой девушке.

Рэн отнеслась к этому холоднее, чем он рассчитывал.

— Вы, пожалуй, не видите в моей жизни ничего необычного, Рэн, — поспешно продолжал он‚ — однако вы ошибаетесь. Почему — я не могу вам объяснить. Женись я на Джин, я обрел бы комфорт и прочное положение, я бы преуспевал материально и обладал всем, что в этом мире имеет значение. В моей жизни есть некоторые обстоятельства — мрачные тени. Вы единственный человек, с которым я могу хотя бы вот так, иносказательно, говорить об этом. Да, в моей жизни есть мрачные тени, и я стараюсь бежать от них. В семействе Хартли я был бы в безопасности. Зато лучшее, что во мне есть‚ — если оно действительно есть во мне, — погибло бы безвозвратно... — Он умоляюще посмотрел на Рэн, но ее лицо было непроницаемо. — Неужели вы не понимаете? — взмолился он.

— И да, и нет. Мне все-таки хотелось бы знать, зачем вы написали мне то письмо — последнее. Это, конечно, было давно, и мы были еще совсем детьми. Но уж очень все странно получилось.

— О, Рэн, если бы я только мог вам все объяснить! В этом опять-таки повинны мрачные тени, так осложняющие мою жизнь. — Он попытался сдержаться, но слова так и рвались наружу, помимо его воли. Быть может, он наконец все-таки скажет ей.