Джеральд Гордон - Да сгинет день...

— Пожалуйста, проводите миссис ван Вуурен к мистеру дю Плесси, — сказал он. — Я себя неважно чувствую.

Нервы, и без того измотанные, вконец изменили ему. Нужно немедленно уйти. Он встал и направился к двери.

— Так рано уходите, Грант? — заметил Хартли, когда молодой человек быстро проходил через приемную.

— Да, мистер Хартли, я что-то неважно себя чувствую, — сказал Энтони сдавленным голосом.

— Очень жаль. Я думал, что ваша сегодняшняя победа прибавит вам энергии. Но отправляйтесь поскорее, дорогой мой. Последнее время вы слишком много работали. Поменьше волнуйтесь. — Взгляд мистера Хартли при этом был полон благожелательности.

Энтони спустился по лестнице, вышел на улицу и направился к площади, где стояла его машина. На каждом углу мальчишки предлагали последние номера газет, содержащие дальнейшие подробности о дебатах в парламенте.

Давно уже Энтони не чувствовал себя таким одиноким.

Еще во время завтрака ему позвонила Джин. Вчера она забыла свой портсигар у него в машине. Может быть, он сегодня вечером заедет и привезет его ей? Это вызвало у него некоторое раздражение: уже не первый случай, когда она что-то забывает и просит его завезти ей. И хотя ему не хотелось, пришлось согласиться.

Пересекая улицы и обгоняя другие машины, Энтони, однако, испытывал какое-то облегчение при мысли, что снова увидит ее сегодня. Женитьба на Джин означала для него полное спасение. Как только он утвердится в положении зятя Хартли, никто не осмелится и словом намекнуть о его прошлом.

Да, он попросит ее стать его женой. И нужно спешить — пока этот новый закон ему не помешал.

Он не поехал сразу домой в свою маленькую квартирку, а оставил машину на краю Си-Пойнта. Оттуда он прошел к берегу моря и сел у небольшой заводи. Маленькая рыбешка плавала среди морских водорослей и мирно отдыхала на песчаном дне.

Здесь, у закрытой со всех сторон заводи, парил вечный покой и мир. На протяжении тысячелетий, до того, как несметные людские полчища осквернили землю своей суетой и нетерпимостью, волны бились о берег, чайки плавно парили над океаном и воздух становился свежее при каждом порыве ветра, который закат гонит перед собой вокруг земли.

Сидя здесь, среди безмолвия утесов, Энтони почувствовал вдруг ненависть ко всему человечеству. Он ненавидел не только Босмена, но и Джин, и весь ее ничтожный самовлюбленный мирок, Джин — девушку, на которой он уговаривал себя жениться. Он ненавидел семью Хартли, их фешенебельный дом, фирму. Он ненавидел суд, присяжных, судей, газеты, города, людей. И ненавидел себя за то, что не мог отрешиться от собственной плоти.

Темнота серым плащом обволакивала его. Продрогнув, он поднял воротник куртки, стараясь согреться, и поднялся.

Нет, кроме женитьбы на Джин, и женитьбы немедленной, иного выхода у него нет. В эту ночь он преклонит колени перед Маммоной.

Медленно пошел он прочь, мучаясь от принятого поневоле решения. Устремив глаза на освещенные дома на холме, он прошел по пляжу и выбрался на шоссе.

Прохожие редко попадались ему на пути; стало совсем холодно. По тротуару ему навстречу шла девушка; она была тепло одета — с шарфом вокруг шеи и в пальто; волосы ее развевались от морского бриза. Она шла быстрой походкой — вероятно, спешила. Разве есть что-нибудь в жизни, из-за чего стоило бы спешить? Почему он должен спешить жениться на Джин? Девушка в пальто и шарфе прошла мимо него, и улица впереди стала пустынной — ничего, кроме серого сумрака.

И вдруг перед его мысленным взором снова возникло ее лицо, освещенное на мгновение фонарем. Словно смутные воспоминания прошлого вдруг обрели живость настоящего. Энтони был так ошеломлен, узнав знакомые черты и волосы, что не успел даже убедиться, действительно ли это она.

Он круто повернулся. Ее фигура казалась теперь маленьким пятном на фоне улицы.

Задыхаясь от волнения, он кинулся догонять Рэн.

Он повез ее в горы. Зима еще не успела сорвать багряный убор с орешника и дубов, да и многие тополя стояли одетые листвой, а в виноградниках, мимо которых проносилась машина, вечерний ветерок трепал большие, призрачно колыхавшиеся листья.

В наступающих сумерках Энтони снова взглянул на Рэн. Она была все такой же, какой он помнил ее, когда гостил у них на ферме. Волосы у нее все так же рассыпались по плечам, а глаза — живые, по-восточному широко расставленные и чуть раскосые, были все такими же прекрасными и в то же время какими-то совсем другими — более добрыми, теплыми, нежными, чем раньше. И говорила она, хоть и попрежнему медленно, но не так осторожно, не обдумывая каждое слово, как прежде.