Джеральд Гордон - Да сгинет день...

Где-то глубоко в душе его таилось сильное чувство к Джин, такое сильное, на какое только способен мужчина. С тех пор как они подружились, надо отдать справедливость, старик Хартли все время снабжал его выгодной работой. Ну и что ж тут такого? Делал он это, конечно, независимо ни от чего, просто высоко ценил его способности. Генри знал, что многие считают его человеком беспринципным, себялюбцем и карьеристом. Пусть себе считают и даже говорят все что им угодно.

Он покусывал кончик карандаша и размышлял о том, как удачно все складывается. По возрасту они с Джин подходят: ей почти двадцать три, а ему — двадцать девять. Несомненно, они составят превосходную пару. Он с его честолюбием и умом сделает прекрасную карьеру, она с ее деньгами и положением поможет ему взобраться на высшие ступени общественной лестницы. У него есть характер и личное обаяние; у нее — такт и воспитание, необходимые для жены, которая должна оказывать ему поддержку в делах и способствовать его карьере. Он разбирается в мировой и южноафриканской политике — это уже говорит о том, что он призван вершить дела. У нее есть связи с театральным и музыкальным миром, литературой и кино. И оба они из хороших семей.

Радостное чувство довольства своим будущим так и играло в нем. Через месяц-два, он в этом уверен, они будут обручены, и это станет первостепенной светской новостью на Канском полуострове. А затем через несколько месяцев свадьба — пожалуй, самое крупное событие в светской жизни за этот год. На нее будут приглашены судьи, министры, члены парламента. Возможно, если погода будет благоприятствовать, они устроят торжество в прекрасных садах Эвонд-Раста — уютного дома Хартли.

Он представил себе, как быстро возрастет его клиентура, увидел самого себя, выходящим в первые ряды младшей адвокатуры; затем — «Мистер Генри Босмен — королевский адвокат» и позднее — «Мировой судья мистер Босмен».

Одна лишь мысль нарушала плавное течение его надежд. Загвоздка была в самой Джин. Она, правда, благосклонно принимала все знаки его внимания и вовсе не возражала бывать с ним так часто наедине. Не вызывал ее неудовольствия и тот факт, что имена их все чаще называли вместе. Но когда они оставались одни, совсем одни, Джин нередко становилась раздражительной и капризной. Разговаривая с ним на общие темы или сплетничая о других, Джин бывала веселой и оживленной; но как только он заводил речь об их отношениях, говорил ей о том, как они подходят друг другу, и пытался намекнуть о браке, она тут же замыкалась, словно моллюск в раковине. Иногда она разрешала ему поцеловать себя, но это случалось в общем очень редко. Гораздо чаше поцелуй этот выливался в простое безответное прикосновение губ, после чего она, кутаясь в свою меховую накидку, словно пытаясь защититься от его объятий, исчезала в доме.

Почему? Он отказывался верить, что не нравится ей. В прошлом многие женщины были от него без ума.

Генри встал и подошел к стенному зеркалу. Рост у него прекрасный — пять футов десять дюймов, и хотя, нужно признать, легкая склонность к полноте его немного портит, но плечи у него широкие и сложен он великолепно. Он прижал пальцем небольшую складку жира под подбородком и поднял голову — складка исчезла. Никто ее и не заметит. И действительно, подбородок был широкий и придавал ему решительный вид. Высокий лоб и большие пролысины на висках говорили о том, что он человек не по летам опытный, солидный и знающий; пожалуй, он предпочел бы, чтобы глаза у него не были такими заплывшими, но зато их светлосерый цвет придавал взгляду проницательность.

Нет, внешность у него хоть куда. Дело тут просто в молодости Джин, в ее наивности. Бедная крошка! Со всеми девственницами бывает трудно. Как он счастлив, что она еще такая чистая — тому порукой ее несомненная скромность. Женщина, на которой он женится, должна быть именно такой. Было бы ужасно сознавать, что она уже отдавалась другому мужчине.

Покинув ночной клуб, Джин и Генри в шикарном двухместном лимузине поехали дорогой, вьющейся меж лесов и полей по склонам горы. Перед ними внизу плясали и мерцали огни Кейптауна — сверкающее море желтого света в предместьях, а к центру, где неоновые вывески указывали на сердце города, огоньки были разноцветные. За городом виднелась Столовая бухта с маяком на острове Роббен, бросающим длинный луч белого света — ориентир проходящим судам. Протянувшись из-за вершины Львиной головы, длинная серебряная полоса лунного света перерезала море.