Джеральд Гордон - Да сгинет день...

Она похудела от бесконечных тревог, вокруг глаз залегли морщинки; ее нервное состояние повлияло на молоко, и младенец начал капризничать и плакать. Никто из знакомых — ни белые, ни цветные — не заходил к ней. Только Джордж появлялся после работы, и на лице его неизменно было настороженное выражение —он стал одинаково бояться и вечных жалоб жены, и ее мучительного молчания. Ему казалось, что кожа Мэри начала темнеть, и он замечал, как она все чаще пудрит лицо.

Как-то он сказал ей:

— Ей-богу, не понимаю, Мэри, что ты волнуешься. Ребенок не такой уж темный.

— Что? О, Джордж! — В ее голосе слышался глубокий упрек.

— Я сказал, что он не такой уж темный. И европейцы часто бывают темные. Загорелые и всякое такое... — Джорджи так и не докончил свою мысль.

Неловкими руками он вынул ребенка из кроватки и нежно поцеловал.

В последующие за этим дни и недели Джордж пускал в ход все доводы, хитрости и уговоры, лишь бы утешить жену. Он твердо верил, что время исцелит ее боль. Постепенно она привыкнет. Он намеренно выказывал нежные чувства и любовь к маленькому Стиву, надеясь, что это рано или поздно тронет ее сердце. Но время шло, а старания его почти не увенчались успехом.

— Джордж, — как-то вечером сказала Мэри, — я, видимо, неудачница. И тебе я приношу одни несчастья.

— Пожалуйста, перестань говорить глупости. Ты хорошо знаешь, что́ ты для меня значишь, сколько ты для меня сделала. Ведь только благодаря тебе...

— Да, да, да, Джордж. Я все это знаю. Но теперь... Ты, видно, не представляешь себе, что́ произошло. Энтони будет воспитываться как белый ребенок... а брат у него цветной. Неужели ты не понимаешь, что́ это значит? Моего белого сына будут преследовать всю жизнь, как и его брата. О, боже! — Она неотрывно смотрела на мужа.

Увидев, что настроение Мэри изменить невозможно, Джордж стал подумывать, стоит ли дальше стараться.

Как-то раз, зайдя домой позавтракать и отдохнуть, он застал жену в состоянии тяжелой меланхолии. Это начало действовать ему на нервы. Он ходил по дому, напевал однообразный мотив и старался не обращать на нее внимания.

— Мори, дорогая, перестань! — вдруг не выдержал он. — Это уже стало похоже на болезнь, ей-богу.

Она не ответила. Джордж покачал головой и вышел.

Вернувшись в бар, он уселся позади стойки. Час был тихий, бар пустовал. Джордж покачивался на стуле, откинувшись назад, наклонив так голову, чтобы не терять равновесия. Глубоко засунув руки в карманы брюк, он яростно курил трубку.

Он размышлял о своем положении и чувствовал себя глубоко несчастным. У него цветной ребенок — в этом едва ли можно сомневаться. Жена его сохнет от отчаяния. Друзья в баре словно и не заметили, что у него родился второй сын; не было и в помине тех восторженных поздравлений, которые он получил, когда родился Энтони. Видимо, всем уже известно, какой у него родился сын. В таком маленьком городке слухи распространяются очень быстро.

Трубка догорела. Джордж откинулся назад и выбил ее о цементную стену; пепел посыпался на каменный пол.

Джордж снова набил трубку. Последние дни он слишком много курит, но что поделаешь? Пить он боится. Все эти годы, с тех пор как врач предупредил его об опасности, которая таилась для него в водке, он не брал в рот ни капли.

Водянисто-голубые глаза его остановились на ряде бутылок, стоявших на полке, — вина, коньяки, виски. Внезапно он почувствовал, как кровь прилила к его лицу. Снова он предвкушал приятное, спасительное облегчение.

Джордж нерешительно поднялся и медленно потянулся за рюмкой. Когда он взял бутылку с виски, в горле у него сразу пересохло, рука задрожала...

Он завернул бутылку в газету и сунул в карман брюк; потом застегнул пальто.

— Джон‚ — крикнул он туземцу, — присмотри в баре. Когда вернется хозяин, скажи, что я заболел и пошел домой.

Споткнувшись о порог, он проворчал себе под нос:

— Живем недолго, а в могиле лежим чорт знает сколько времени. Скупой хозяин, жена вечно ноет, весь день прислуживай, нюхай водку, а сам в рот брать не смей, — да кафр по сравнению со мной просто король!

Джордж вышел в вельд и остановился в тени африканской акации. Здесь, в одиночестве, он начал размышлять вслух:

— Для Мэри это тяжелый удар. Бедный маленький Стиви!

После долгого перерыва вкусив виски, он стал похож на акулу, почуявшую запах крови. Он выпил всю бутылку и пошел, шатаясь, домой.

Мэри испуганно взглянула на мужа, когда он с шумом отворил дверь и внезапно остановился посреди комнаты.