Джеральд Гордон - Да сгинет день...

Еще раньше, до своего переезда в Стормхок, она преподавала в маленькой приходской школе неподалеку от Порт-Элизабет. Ей вспомнились занятия в педагогическом колледже, а до этого учение в школе, где нередко приходилось сидеть прямо на полу, потому что в классе не хватало скамеек, и писать, положив на колени книгу...

Вспомнился маленький коттедж, увитый розами, где она жила в детстве, а в саду — горшки с папоротниками. Мэри вдруг ясно увидела свою мать с лейкой в руках. В воскресные дни мать, она и два ее брата обычно надевали свои лучшие костюмы и сидели в маленькой церкви для цветных, благоговейно слушая священника, читавшего воскресные проповеди...

Ей хотелось подольше мысленно витать в прошлом, снова почувствовать себя наивной девочкой, но резкое тиканье старого будильника на тумбочке вернуло Мэри к действительности — в ее комнату, к ее сыну, к будущему ребенку, к сознанию своей вины перед Джорджем. При тусклом свете лампы она не видела больше ни прошлого, ни будущего, а только страшное настоящее, которое тяжело ударяло ей в грудь, в такт тиканью будильника, и нарушало тишину ночи.

Несколько дней спустя Гундт сидел в столовой гостиницы «Орел» за ужином. Ужинали они с Раби обычно позднее своих постояльцев. За столом Раби если и открывала рот, то лишь для того, чтобы угостить мужа жалобами на слуг, — рассказывала о проступках горничных или мелких грешках повара. В ответ на это Гундт устремлял глаза в тарелку и невозмутимо продолжал жевать, не замечая ее присутствия.

Сегодня Раби была так же молчалива, как и он. Проследив за тем, как Гундт подцепил вилкой кусок сосиски с картофелем и красной капустой и отправил все это в рот, Раби вдруг сказала:

— Я и не знала, что ты вчера вечером уходил из дому.

Гундт перестал жевать и посмотрел на жену. Затем снова медленно заработал челюстями.

— Ну, и что же из этого? — спросил он.

— Так, ничего. Только сегодня утром за чаем у миссис Мак-Грегор кто-то сказал, будто видел тебя вчера вечером на той улице, где живет Джордж.

— Не помню, — коротко отрезал Гундт. — По делу я мог очутиться где угодно. Ну, конечно, я проходил там, по пути к Симону, маляру.

Продолжая жевать, он тревожно подумал: опасность, Отто, опасность! Эта сука-доносчица начинает вынюхивать все вокруг. Возможно, она и не видела, как я входил или выходил из дома Мэри. Но зачем же тогда она донесла Раби? Все складывается так, что с Мэри пора кончать. Очень кстати, что у нее должен появиться ребенок.

— Ты упомянула про улицу, где живет Джордж, — сказал Гундт. — А кстати, его жена... Как ее зовут? Давно что-то я ее не видел...

— Эта цветная-то? Ее зовут Мэри. Разве ты забыл? Ты еще так любил сравнивать ее со мной.

— Ах да, конечно, Мэри. Так вот она сейчас в положении. Мне сказал это Джордж.

— Вон оно что! Она ждет второго ребенка! — Пергаментные щеки миссис Гундт сморщились от оживления. — Она, должно быть, сейчас как на иголках. Ну и мучается она, наверное! Помяни мое слово: на сей раз ребенок будет черный.

— Потому только, что ты это предсказываешь? Отчего ты такая злая?

— А разве мне в жизни не приходилось страдать? Разве мне не известно, что это такое? Так пусть и она теперь помучается!

Злорадно хихикая, миссис Гундт встала и направилась в спальню. Новость, сообщенная мужем, оживила ее жизнь, придала ей особый интерес.

Гундт с отвращением посмотрел вслед жене.

Второй ребенок Мэри — тоже мальчик — родился в прохладный, но ясный июльский день. Кожа новорожденного была светлой, но уже не такой безупречно белой, как у первого сына. Более того, она имела явно желтоватый оттенок.

Мэри знала, что это значит. Шли дни, и кожа младенца становилась все темнее. Сомнений не оставалось: ребенок оказался цветным, и в Южной Африке его никогда не смогут принять ни за кого другого.

Это было серьезное маленькое существо. Временами Мэри проникалась к нему нежностью, а иногда смотрела на него с жалостью — несчастный ребенок от несчастной матери, думала она. Переводя взгляд с красивого открытого лица Энтони на жалкое коричневое тельце новорожденного, Мэри хорошо понимала, какой страшной помехой он явится на пути своего белого брата в будущем. В такие минуты она, подобно леди Макбет, готова была убить его, швырнуть о землю. Часто Мэри смотрела на сына и плакала, постепенно впадая в тупую апатию, а ребенок глядел на мать, и взгляд его день ото дня становился все более осмысленным.

Потом наступили мрачные дни. Созревшее яйцо, отделившиееся от мириад таких же яиц и превратившееся вноследствии в зародыш, содержало в себе цветные гены, столь же губительные для души человека, живущего в Южной Африке, как гемофилия губительна для его тела. Вот это-то злосчастное яйцо, подчинившись закону оплодотворения, и разрушило ту райскую жизнь, которую Мэри создала для Энтони.