С Обрант - Школа корабелов

Только профессор приступил к занятиям с первым отделением, как в класс с шумом ввалился князь Гагарин. Не обращая внимания на вытянувшихся в струнку воспитанников, он подошел к столу, за которым сидел Гурьев, и надменно произнес:

— Да будет вам известно, господин профессор, что училище не нуждается больше в ваших услугах.

Гурьев поднялся и изумленно посмотрел на князя.

— Как прикажете понимать, ваше сиятельство?

— Очень просто: вы уволены, — понимаете, уволены! Вот распоряжение его высокопревосходительства господина министра.

Дрожащими от волнения руками Семен Емельянович взял брошенную на стол князем бумагу. Она гласила:

«Поскольку инспектор классов профессор Гурьев приказал учителю Апацкому сдать класс студенту Тенигину без представления директору училища, лейтенанта оставить по-прежнему в должности. А как помянутый инспектор в письме своем ко мне пишет, что он по слабости здоровья не может отправлять должности своей и просит об увольнении от училища, то сим удовлетворяю его желание».

— Ошибка, должно быть, ошибка… — растерянно пробормотал Гурьев. — Я не писал министру, я не просил его освобождать меня по слабости здоровья.

— Меня это не касается! — усмехнулся директор и вышел из класса.

Семен Емельянович бессильно опустился на стул. Воспитанники замерли в различных позах. Тяжелое молчание нарушил Андрюша Поленов. Прерывающимся от волнения голосом он тихо спросил:

— Господин профессор, а как же мы? Как мы без вас останемся?

— Пропадем мы, господин профессор, — в тон Поленову сказал Иван Балашов.

— Господин профессор, — раздалось сразу несколько голосов, — не бросайте нас, будьте милостивы, уж мы так стараться будем.

— Домой к вам станем ходить, коль в училище заниматься не дозволят. Только бы увольнение разрешили да ваше на то согласие.

Семен Емельянович, тронутый искренним чувством привязанности к нему учеников, постарался их успокоить:

— Не оставлю я вас, родные мои. К самому государю пойду, напомню про сей перстень — подарок милостивого монарха, а в обиду вас не дам. Садитесь, будем продолжать урок.

Хлопоты Гурьева об аудиенции у императора не привели ни к чему. Даже министр наотрез отказал ему в приеме. Тогда Семен Емельянович написал прошение в ученый совет адмиралтейского департамента.

«Не имея в виду никаких недостойных меня выгод, — писал он, — я принял с должным уважением объявленное г-ном Гагариным увольнение. Но всегда следуя правилам чести, признаю себя в прискорбной необходимости представить департаменту: что не просил г-на министра увольнения из училища за слабостью здоровья, ибо, будучи здоров, почитаю недостойным отказываться быть полезным отечеству моему; что был училищу небесполезным, служа в оном близь семи лет, о том свидетельствуют награды монарха.

Как увольнение такого рода высшая власть предоставила рассматривать и утверждать самой себе, то до того времени прошу департамент позволить ходить ко мне учиться на дом первому отделению верхнего класса по вторникам и четвергам от 10 до 12 часов утра, потому что ученики сии, имеющие особую склонность к математике, усердно просили меня, чтобы я окончил с ними курс. За сей труд я никакой награды не прошу и не желаю».

Ученый совет нашел увольнение Гурьева законным, обучение на дому учеников не разрешил и направил переписку министру для доклада царю, а копию вручил Гурьеву.

Семен Емельянович два дня ожидал в приемной министра. Лишь на третий день управляющий канцелярией дал Гурьеву прочесть резолюцию императора: «Для прекращения впредь подобных бесполезных переписок, уволить его вовсе от департамента».

Гурьев молча, чуть сгорбившись, вышел на улицу. На набережной Невы он плотнее застегнул сюртук, хотя погода была жаркой. Не доходя до Зимнего дворца, профессор остановился. Вдруг он круто повернулся к реке и снял с пальца бриллиантовый перстень.

— Вот тебе, монаршья милость! — И швырнул перстень в воду.

Воспитанники училища корабельной архитектуры вышли из ворот своего дома. Стоял яркий солнечный день. Время приближалось к полудню. Под стук барабанов идти было легко и даже приятно. Затянутые в зеленые мундирчики с высокими стоячими воротниками, мальчики постепенно разомлели от жары и растеряли воинственный вид. На Мариинской площади они уже шли как попало, пользуясь тем, что оба преподавателя, Александр Андреевич Попов и Михаил Михайлович Аксенов, увлеклись разговором.