Эдвард Резерфорд - Дублин

Но при чем тут квакер? Стивен мало знал о квакерах, но подозревал, что этот парень чересчур серьезен на мирской вкус.

— А вы всегда были квакером, мистер Тайди? — вежливо поинтересовался он.

— Мой отец принадлежал к официальной Церкви, но моя мать была из квакеров, — ответил Тайди. — Отец умер, когда мне было десять, и с течением времени меня все больше тянуло к «Обществу друзей».

Стивен заметил, что Тайди, с его тонкими светлыми волосами, постоянно немного наклоняется вперед и от этого кажется человеком без возраста.

— Один член его семьи был дворецким у великого настоятеля Свифта, а потом — у самого герцога Девонширского! Ведь так? — спросил лорд Маунтуолш.

— Да, двоюродный дед моего отца, — признал Тайди, и Стивен улыбнулся себе под нос.

Граф, известный отсутствием снобизма, все равно хотел знать, кто есть кто, даже в случае вот этого квакера.

— А что вы думаете о сегодняшних выборах? — спросил Стивен.

— Я даже не подозревал, — ответил квакер, — что О’Коннелл может так воздействовать на толпу.

— Он как ирландский принц.

— А О’Коннеллы были принцами?

— Нет. — Стивен усмехнулся. — Но сделали себе небольшое состояние.

— Каким образом?

— Контрабанда, — весело ответил Стивен.

— О-о!.. — Квакер был слегка ошеломлен.

— Католики ему доверяют, — продолжил Стивен, — потому что знают: ради них он готов зайти как угодно далеко. И доказал это своей адвокатской практикой. Вы слышали историю о том, как он защищал одного человека, обвиненного в убийстве?

— Боюсь, нет.

Граф дал понять, что эта история ему известна, но он не прочь послушать еще раз.

— Никто другой просто не смог бы помочь тому бедняге. Однако О’Коннелл встал перед судьей и высказался примерно так: «Я не могу защитить этого бедного католика, потому что прекрасно знаю: он был обречен на смерть еще до того, как начался этот суд! — воскликнул он. — Так зачем зря тратить время? Поскольку Ваша честь намерены в любом случае повесить его, вы могли бы вынести приговор прямо сейчас. Но я не желаю принимать в этом участия! Однако я скажу вам вот что… — И он сурово уставился на судью. — Его кровь будет на ваших руках!» И с этими словами он стремительно выбежал из зала суда.

— И что было дальше? — спросил Тайди.

— Судья так перепугался, что отпустил того человека.

— Значит, правосудие в итоге восторжествовало?

— Да ничего подобного. Я потом сам расспрашивал великого человека. А он ответил: «У меня просто выбора не было. Если бы дело дошло до настоящего расследования, у меня не осталось бы надежды. Этот человек был виновен по всем пунктам».

Уильям Маунтуолш одобрительно хихикнул. Тайди выглядел мрачным и молчал.

— А ведь здесь он произнес отличную речь, да? — спросил граф после недолгого молчания.

— Скандальную! — с улыбкой сообщил Стивен. — Его оппонент Фицджеральд, кроме того, что представляет крупных местных сквайров, еще и человек самых либеральных взглядов. Порядочность Фицджеральда восхищает в равной мере и протестантов, и католиков. А потому наш великий человек просто стал говорить такое, чего я никогда в жизни не слышал. Открыто оскорблял противника. Создавалось впечатление, будто Фицджеральд — это какой-то последователь Кромвеля, вступивший в сговор со всеми протестантами-фанатиками. И это было настоящее искусство лжи! — Стивен восхищенно покачал головой. — Конечно, ему потом придется принести извинения Фицджеральду. Но в тот момент он был хорош!

Для Сэмюэля Тайди это было уже слишком.

— И неужели совесть твоя никак тебя не тревожит?! — с укором воскликнул он.

Стивену уже приходилось слышать об обычае квакеров говорить, используя архаичные формы местоимения «ты». И это было интересно. Однако следовало признать, что, хотя Стивен сказал чистую правду, он отчасти надеялся вызвать в мрачном сектанте какую-то реакцию.

— Нет! — решительно произнес он. — И не будет тревожить до конца выборов.

Но тут в дальнем конце улицы раздался громкий шум: там появилась первая группа избирателей.

Выборы в сельской местности вроде этой тянулись долго. Люди добирались до города издалека, проходили миль сорок, а то и больше, и кабины стояли открытыми пять дней. Частенько сам землевладелец возглавлял своих арендаторов, сидя в карете, а они шли следом на своих двоих. Лендлорд вел их, подобно ведущему свою армию генералу, и ожидал от них такого же послушания, и весьма внимательно присматривал за всеми. В кабине для голосования в здании суда каждый человек должен был публично отдать свой голос так, как велел ему лендлорд… если у него доставало ума.