Эдвард Резерфорд - Дублин

— Подумайте об этом, — говорил священник. — Премьер-министр указывает самому папе римскому, что Церковь не может иметь того епископа, которого избрал его святейшество. Отправляют его обратно и велят его святейшеству поискать другого, как будто он непослушный школьник!

Но еще больше причин для недовольства рождала до сих пор существовавшая десятина. В каждом приходе по сей день католики обязаны были платить не для поддержки собственного священника, а в пользу протестантского церковника. Но, кроме платы протестантскому еретику, даже беднейшие в общине вынуждены были платить еще раз, если хотели, чтобы их священник не умер с голоду.

И за этим произволом стояла вся мощь оскорбительного протестантского господства, которое, несмотря на уступки правительства, оставалось неизменным. Ведь почти все крупные землевладельцы, мировые судьи и офицеры были по-прежнему протестантами. Лишь недавно местный лендлорд, некий Синг, просто вынудил своих арендаторов перейти в протестантскую веру, а в противном случае он бы их выселил. И куда деваться бедным католикам перед лицом такой силы? Конечно, в Католическую ассоциацию.

— У нас теперь есть адвокат, — мог сказать Имонн.

И вместо того чтобы поджечь амбар мерзкого лендлорда, обиженный мог обратиться к О’Коннеллу, и Освободитель начинал переговоры с лендлордом. Конечно, О’Коннелл не мог исправить любое зло, но мог дать начало переменам.

Однако для матери Морин все это как будто ничего не значило, тем более в свете последних обстоятельств. Потому что теперь выборы привели О’Коннелла к их собственному порогу.

Это было странное событие. В палату общин должны были назначить члена от графства Клэр, протестанта, поддерживавшего католиков, и он должен был пройти процедуру выборов, прежде чем получить место. И как же он был удивлен, когда Католическая ассоциация внезапно решила выступить против него — и еще больше он изумился, когда оказалось, что они выдвигают другого кандидата, а именно самого Дэниела О’Коннелла.

Вызов был брошен. Впервые католик выставил свою кандидатуру на выборы.

— Вся прелесть ситуации в том, — со смехом объяснял Имонн своей семье, — что британские законы не запрещают католикам выставлять свои кандидатуры. Но он не сможет занять место в палате общин, если не даст протестантскую клятву, чего он, конечно, делать не станет. Он использует собственные правила англичан, чтобы сконфузить их. Если его изберут, он поставит их в невозможное положение!

Да, это была умнейшая ирония, приведшая в восторг ирландский ум и ошарашившая английский.

— И что ты скажешь мистеру Каллану, он уже три раза тебя искал? — сердито и с неодобрением глядя на мужа, спросила жена. — Что ты скажешь, Имонн? Что твоих жену и детей пусть выгоняют, пусть они идут просить милостыню в Эннисе?

Морин очень пугалась, когда ее мать говорила такие вещи.

— До этого не дойдет, — отвечал ее отец.

— Почему же нет? В Уотерфорде дошло.

Суть была в том, что хотя «сорокашиллинговые» имели право голосовать, это не значило, что голосовать они могут, как им вздумается. Ничего подобного. Нет, если они не хотели лишиться жилища. Землевладельцы ожидали, что их арендаторы проголосуют так, как им прикажут. А сомнений в том, как именно они будут голосовать, быть не могло, потому что выборы проходили публично. И любой арендатор, оказавшийся настолько дерзким или настолько глупым, чтобы голосовать вопреки воле лендлорда, объявлял себя тем самым врагом человека, у которого он арендовал землю. Естественно, после этого лендлорд и его служащие выкидывали строптивца с земли и искали другого, более сговорчивого. Послание было ясным и простым: подчинись или умри с голоду.

Совсем недавно О’Коннелл и его ассоциация поддержали некоего кандидата — джентльмена-протестанта, конечно, но защитника прав католиков — против отпрыска одного из важнейших протестантских семейств в тех краях, который вполне рассудительно предполагал, что место принадлежит ему по праву рождения. К ужасу местных землевладельцев, О’Коннелл и его люди убедили арендаторов и даже их собственных слуг забыть о традиционной преданности и проголосовать за чужака. Это вызвало гнев, оцепенение, а затем изгнание с земли. Так что опасность была вполне реальной.

— Но мы же не в Уотерфорде. Это Клэр, — возразил Имонн.

И действительно, в этих краях не меньше трети лендлордов жили вдали, а большинство сквайров принадлежали к древним ирландским родам, вроде О’Брайенов, или к старым англичанам, как Фицджеральды, которые осели в Ирландии шестьсот лет назад, хотя, конечно, им всем, и старым англичанам, и ирландцам, пришлось стать протестантами, чтобы сохранить свои имения.