Эдвард Резерфорд - Дублин

На следующий вечер Фортунат устроил прием в своем доме. Пришло множество патриотов, включая и Граттана; пришли Джордж и Джорджиана, хотя и без Геркулеса; явилась вся родня Теренса; даже старый приходский священник Теренса был приглашен. Патрик привел с собой Джона Макгоуэна.

Джорджиана никогда не видела старого Фортуната таким взволнованным. Его лицо разгорелось, глаза ярко сверкали, и он выпил весьма солидное количество кларета. Он произнес короткую пылкую речь, на которую Граттан ответил весьма элегантно. Снова и снова Фортунат, нежно гладя Патрика по плечу, повторял:

— Это начало, мой мальчик. Это то, чего так хотел мой дорогой отец.

И заявил всем, когда гости уже расходились, что сегодня был самый счастливый вечер в его жизни.

Оглядываясь назад, Джорджиана понимала: не следовало удивляться тому, что после подобных волнений той ночью у старика случился апоплексический удар. К рассвету вся родня собралась у его постели.

Всем и без врача было ясно: Фортунат умирает. Его лицо стало серым. На лбу выступили маленькие капельки пота, дышал он с трудом. Но он отчетливо понимал, кто находится рядом, и хотя не мог много говорить, все же дал понять, что желает попрощаться с каждым по очереди. Джорджу и Джорджиане он прошептал несколько слов благодарности. Геркулесу не сказал ничего, но вроде как пожал руку, погладил по руке Китти. Элизе и Фицджеральду сказал одно-два слова и позволил ей поцеловать себя. Так же он попрощался и с семьей Теренса, хотя видно было, что Фортунат уже очень устал. И тем не менее он настоял на том, чтобы Патрик еще раз наклонился к нему, взял его за руку и прошептал:

— Я так горжусь… так горжусь…

Доктор шагнул к старику, но Фортунат пытался объяснить, что он еще кое с кем хотел бы пообщаться. Смотрел он на Джорджиану.

Когда она подошла к нему, старик взял ее руку и слабо, но нежно сжал. Он явно хотел что-то сказать и набирался сил для этого. Наконец он как будто был готов.

— Одно разочарование… — Голос Фортуната звучал едва слышно. Джорджиана наклонилась ближе, чтобы расслышать его слова. — Одно сожаление.

Джорджиана напряглась и чуть не отпрянула. Конечно, она поняла: Фортунат говорил о разочаровании в Геркулесе — в ее сыне, обладавшем грубой и жесткой натурой, так непохожей на мягкость Патрика. Но сейчас не время было возражать.

Фортунат снова собрался с силами. Он хотел шепнуть что-то еще. Джорджиана не могла отказаться выслушать его и наклонилась еще ниже.

— Мне хотелось бы, — прошептал Фортунат так, что никто другой не мог его услышать, — чтобы я мог быть Джорджем.

И в последнем усилии сумел поцеловать ей руку.

Джорджиану охватило такое чувство облегчения, что она едва не рассмеялась. И с огромной нежностью снова наклонилась и поцеловала старика в щеку.

Доктор вежливо, но решительно отстранил ее. Пощупал пульс Фортуната. Джорджиана вернулась к Джорджу. Все ждали. Фортунат внезапно попытался сесть. Его глаза открылись очень широко. Потом он упал на спину, и все поняли: это конец.

— Что он тебе сказал? — спросил Джордж, когда они вышли из спальни.

— Вообще-то, ничего, — ответила она.

— Он очень тебя любил.

— Да.

А потом, когда они уже поднимались по лестнице наверх, Джорджиана внезапно разрыдалась.

Через несколько дней было оглашено завещание Фортуната. Основная часть наследства переходила к Джорджу, однако имелись некоторые пояснения: хотя Фортунату хотелось бы, чтобы старое поместье в Фингале оставалось во владении старшего в роде, его сын все же может, если у него нет нужды в деньгах, распределить доходы между членами их большого рода. Это Джордж и сделал сразу же, с полного согласия Джорджианы. Еще завещание содержало ряд распоряжений о личных дарах разным людям, включая некое кольцо для Джорджианы и несколько ценных гравюр для Геркулеса.

Но было в завещании и еще одно распоряжение: примерно пятая часть собственности должна без каких-либо условий отойти его племяннику Патрику. Никто этого не знал и не предвидел, и уж в последнюю очередь сам Патрик. Но поскольку все прекрасно знали о любви Фортуната к юноше и о том, что собственный отец Патрика почти ничего ему не оставил, никому и в голову не пришло на такое жаловаться.

Никому, кроме Геркулеса.

Джорджиана прежде видела своего сына раздраженным, холодным, самодовольным, даже грубым, но никогда не видела его таким злобным и была рада тому, что он пришел в отцовский дом, когда она была одна. Он был вне себя от ярости.