Эдвард Резерфорд - Дублин

— Вот интересно, — наконец бросил Геркулес пробный шар, — знаете ли вы доктора Теренса Уолша?

— Доктор Уолш? — Бакалейщик просиял. — Конечно знаю! Это замечательный старик!

— Совершенно согласен. И я имею честь быть его родственником.

— В самом деле?

По легкой растерянности во взгляде Макгоуэна Геркулес окончательно понял, что бакалейщик совершенно его забыл.

— И вы, наверное, знаете и его сына Патрика, моего кузена?

— Знаю. Знаю. — Макгоуэн говорил уже с трудом, но был явно в восторге.

— Он мне сказал, что вы будете здесь сегодня. — Геркулес усмехнулся и подмигнул.

— Вот как?

— Он же мой двоюродный брат. Очень хороший человек.

Макгоуэн доверительно посмотрел на Геркулеса:

— И он рассказал вам о пари?

Геркулес кивнул:

— Только я не понял, сам ли он спорил.

— Нет-нет. Это два других человека. Но он об этом знает. Вы ведь не думаете, что он еще кому-нибудь рассказал, а?

— Ни в коем случае.

— Он чудесный парень.

— Да, точно. — Геркулес понизил голос. — Для католика проникнуть сюда вот таким образом… в компанию самих оранжистов… Это дело серьезное. И сколько вы выиграете?

— Две гинеи за то, что окажусь здесь. Еще две, если меня не раскроют. А потом еще две, если сумею проделать это в следующем месяце. — Макгоуэн усмехнулся. — Так что две гинеи у меня уже есть.

Геркулес засмеялся. А потом встал, обошел стол и направился прямиком к распорядителю, чтобы сообщить: в их ряды просочился посторонний.

Следующие несколько минут были весьма любопытными. В этом обществе ничего подобного прежде не случалось, и потому оранжисты окружили бакалейщика и время от времени награждали его оплеухами, пока созревало решение, которое, как подчеркнул лорд-распорядитель, могло создать прецедент, — решение на тот счет, что же теперь делать с католиком-бакалейщиком, осмелившимся осквернить святилище и услышать тайное совещание.

Одни были настолько разъярены, что твердили: поскольку нет, к сожалению, такого закона, который позволил бы отправить нарушителя на виселицу, то они, как достойные горожане, должны, по крайней мере, отколотить его до полусмерти. Другие, возможно слишком плохо соображая из-за выпитого, заявляли: поскольку это было проделано на спор, то преступник, хотя и совершил гнусный поступок, имеет смягчающие обстоятельства. Геркулес, уже доказавший свою лояльность тем, что донес о преступлении, в споре не участвовал.

В конце концов умеренное мнение распорядителя взяло верх, и оранжисты просто подтащили бакалейщика к окну и выбросили на улицу.

Падать на мощеную мостовую пришлось с высоты не более десяти футов, но Макгоуэн упал неудачно. Потом оранжисты узнали, что бакалейщик сломал ногу. Но не слишком серьезно: хирург с этим легко справился. На том дело и закончилось.

По крайней мере, оно закончилось для большинства членов клуба. Но не для Геркулеса. Он должен был сделать кое-что еще.

На следующий день он отправился повидать своего кузена Патрика и попросил о разговоре наедине. Их беседа продолжалась недолго.

— Ты ведь знал, что Джон Макгоуэн собирается пробраться в тот клуб. Но мне ничего не сказал.

— Я не мог. Я дал слово. Да и вообще, все это было просто глупым спором.

— Ты мне солгал.

— Не совсем так. На самом деле я просто ничего не сказал. Я слышал, бедняга пострадал в результате.

— Можешь сколько угодно увиливать, как все католики, но ты солгал!

— Я это отрицаю.

— Отрицай сколько угодно, проклятый папист! — (Патрик пренебрежительно пожал плечами.) — Если нам придется встретиться на семейном сходе, — холодно продолжил Геркулес, — я буду держаться вежливо. Не стану оскорблять деда. Но ты держись от меня подальше. Не желаю больше никогда тебя видеть.

Вот так и вышло, что, неведомо для Фортуната, дружба между двумя ветвями семьи Уолш, задуманная его отцом и бережно хранимая восемьдесят лет, пришла к концу.

Для Джорджианы те годы, что последовали за визитом Бенджамина Франклина, были насыщенными.

Она была в восторге, когда через несколько месяцев после того, как отправила письмо в Филадельфию, получила любезное письмо от судьи Эдварда Лоу. Судя по тону этого письма, у Джорджианы сложилось впечатление, что судье доставило удовольствие то, что он обнаружил родственников с таким заманчиво звучащим титулом. И он не только сообщил Джорджиане новости о ее американской родне, но и присоединил к письму фамильное древо. И еще он рассказал много интересного о настроениях в американских колониях, означавших, на его взгляд, что спор между колонистами и английским правительством едва ли может быть легко разрешен.