Райдо Витич - Противостояние

— Не ту взяли, только и всего. Эта чучело и не могло ничего знать. Какой идиот

может использовать это для связи? Посмотри на нее. Курица.

— Я тоже так подумал, — закивал. — Если ее убрать…

— А вот это глупо. Тогда тебе не избежать гнева начальства. Штурмбанфюрер будет

думать, что ты переусердствовал и прикрываешь свои промахи. Но если у тебя будет

живое доказательство твоих слов — совсем другое дело. Отправь ее в камеру и

пусть подыхает. Как понадобится, ты сможешь предоставить штурмбанфюреру своей

работы и преданности делу фюрера. Да, — махнул рукой в перчатке. — Через три

дня уходит машина в Барановичи с особо опасными преступниками. Сбудь с рук и эту.

Что с ней случиться дальше — не твоя вина. Она была жива, когда ее отправляли, —

улыбнулся.

Мудро, — кивнул Штеймер.

— Но к делу. Большевистские бандиты сорвали нам план поставки рабочей силы. Мне

нужны все, кто не проходит по делам и достаточно крепок. Чем сидеть здесь и есть

наш хлеб, пусть поработают на великий рейх и во славу фюрера.

Штеймер понял, что ему предлагают сделку и довольно выгодную. Он согласился.

Лену оттащили в камеру, но она этого не знала.

В тот же вечер Игорь связался со своим человеком, и уже утром по цепочке в отряд

было передано, что во чтобы то не стало нужно взять крытую машину, что пойдет в

Барановичи, в гестапо. Вопросов это задание не вызвало. Попавших к палачам

спасти было делом святым, какой бы конвой их не сопровождал.

Сознание плавало. Было больно даже дышать. Хотелось пить и тошнило так, что

скрючивало, но каждое движение вызывало помутнение в глазах.

Кто-то попытался ее напоить. Она жадно глотнула и закашлялась, свернулась на

полу. Вода вышла пополам с кровью. Больше ее не трогали и она была безумно

благодарна за это.

Странная штука память. На краю сознания она выдает то, что порой, в нормально

состоянии ты и не вспомнишь, как не силься. Ей вспомнился запах гимнастерки

Николая, его объятья ласковые и крепкие, так ярко, словно это случилось вновь,

сейчас. Лена уткнулась носом в пол, как в его плечо:

— Прости, — прошептала.

Так странно — почему на грани между жизнью и смертью жалко всегда того, что

случилось, а не того, чего уже не будет? Ей было жаль, что она всего лишь

коснулась Николая, жаль, что была глупой и наивной, ругала Надю за кокетство.

Какое все это имело значение?

А ведь тогда казалось очень важным.

Ей виделась Пелагея и дед Матвей, и снова Коля, бреющий щеку, тот его взгляд,

когда она принесла завтрак солдатам. Она как на яву слышала его голос и плакала

с сухими глазами оттого, что по глупой пустой гордости, непонятно почему не

сказала ему самого главного, того что поняла и признала лишь после того, как его

не стало:

— Я тебя люблю…

Не думала она, что скажет это образу, а не живому человеку.

Не думала, что услышит ее лишь пол камеры.

Не думала, что умрет, не узнав вкуса поцелуя, не узнав как это, стать матерью и

качать ребенка на руках.

Ее будущее было ей ясно и понятно, спланировано, но сейчас ей казалось, сюжет

будущей жизни писала не она, какая другая, чужая, глупая девчонка.

Кто-то осторожно коснулся ее плеча и, Лена зажмурилась, сдерживая стон: не

трогайте, пожалуйста, не трогайте меня! Но ее не услышали, что-то мокрое

коснулось лица, начало оттирать запекшуюся кровь, доставляя боль. Лена не

сдержалась, застонала и возненавидела себя за слабость, никчемность, за эту

нетерпимость к боли.

Что-то холодное, мокрое легло на спину и превратилось в раскаленное железо.

— Ааааа! — вырвалось само. Лена стиснула зубы до хруста, но сквозь них

прорывался стон, мычание на одной ноте.

"Молчи, молчи, тряпка!" — приказала себе. Глаза закрылись, дыхание стало

прерывистым.

Она теряла сознание и приходила в себя, но так и не могла вспомнить ни кто она,

ни где находится. Не понимала, что лежит в одной юбке на грязном, холодном полу

камеры, битком набитой такими же искалеченными пытками и заточением людьми. Не

понимала, отчего так нестерпимо больно, почему то холодно, то жарко, почему

горит в грудине почти у горла и под «ложечкой». Почему горят руки и словно

острия спиваются в кости, не то, что в мышцы.

Ее сознание отсеивало ненужное, а забытье дарило покой.

Скрип открывшейся двери камеры прозвучал как обвал стены на голову.

Лену схватили, заставили встать на ноги, но она не могла, обвисала. И стыдилась,