Райдо Витич - Противостояние

вмиг от увиденного.

— Ты чего?! — рыкнул Звирулько, не понимая, что с парнем приключилось.

— Там… это…

— Ну?! — сунулся Сашка. Глянул на Петра и вниз стянул, сам залез, бросив. — К

Наде отправь. Пусть нашатыря нюхнет.

Тагир Петю оттер, за Саней внутрь кузова залез.

— Очнись, — тряхнул парня подошедший Прохор.

— Там… я не знаю ребята…

— Привидение, что ли? — спросил кто-то из бойцов. Петр не ответил. Шатаясь

поплелся к обозу и все в толк не мог взять — как такое может быть, как можно

такое творить?!

Тагир и Дроз застыли перед мужчинами, наконец, увидев то, что потрясло парня.

— Мать твою, — протянул лейтенант.

Тагир лишь головой качнул, процедив:

— Ну, суки… ну… ну… — а слов не было. — Расступись, братки.

Саня принял женщину, на руки поднял, чувствуя под пальцами скользкую кровь, а не

кожу. Израненная еле слышно застонала и мужчина зубы сжал, чтобы не заорать от

отчаянья, ненависти к тварям, что такое сотворили. На свет двинулся осторожно,

боясь движение резкое сделать и потревожить еле живую. И первое, что увидел —

звезды выжженные в теле, как тавро, впаянные глубоко в мышцы. Одна ближе к горлу,

меж упругих холмиков грудей, черная, оплывшая, видно не раз выжигали звери.

Вторая ниже, под «ложечкой». Жуткие раны, смотреть не только страшно —

невыносимо. Кожа вся изрубцована красными, кровавыми полосами, в крови и потеках.

— Матерь Божья, — послышалось внизу.

Прохор даже отшатнулся, мужики застыли и Сашка — как спускаться понятия никто не

имел. Звирулько, белый как смерть, бросил:

— Дрозда снимаем.

Все поняли. Осторожно сняли его за ноги, за спину.

Дрозд постоял и медленно пошел, и все всматривался в лицо искалеченной, играя

желваками. Черные от крови волосы, с прогалинами седых, абсолютно белых прядей,

опухший оттекший глаз и скула, губы разбиты, отечные, по щеке бороздой царапина,

и вся в крови — лицо, шея, грудь, руки, словно мыли ее кровью.

Он не хотел представлять, что выдержала эта женщина, это было выше его осознания,

за той гранью, где начинается безумие.

Бойцы расступались и отстранялись, давая ему дорогу, смолкали, только завидев

его ношу. У Нади вовсе ноги подкосились — осела у телеги, рот зажав и в ужасе

таращась на Сашу и его груз.

Михалыч, пожилой мужчина заохал:

— Мертвая, поди.

— Живая, — выдохнул Дрозд. Пока. Но тоже был уверен — не выживет, невозможно с

такими ранами выжить.

— Молодая…

— Женщина.

— На грудь глянь — девка, вот те крест.

— Седая она!

— Так поседеешь, небось — со спины вон глянь, не иначе ремни резали упыри, — и

загнул трехэтажно.

Тагир колючку морщась с рук несчастной снял, качнулась одна рука и спала вниз,

повисла.

Сашок молча стянул с себя рубашку, расстелил в телеге:

— Ложи, — бросил глухо лейтенанту.

Мужчина и сам понял, что со спиной у женщины не лучше, чем с грудью, скользила,

словно мясо одно. Опустил осторожно. Стянул свою гимнастерку, всю в крови от

израненной, исподнее снял и стыдливо накрыл красивую, спелую грудь.

Женщина застонала, приоткрыла глаз и вдруг улыбнулась разбитыми, опухшими губами:

— Саня…

Тот чуть не рухнул — ноги подогнулись, от ее шепота. Вцепился руками в края

телеги, краска с лица спала и головой, как в припадке затряс:

— Нет… Нет! Нееет…

— Дрозд? — толкнул его Захарыч, испугавшись, что обезумел мужчина. А тот

отпрянул, за горло схватился, словно воздуха не хватало, и сообразил, что без

гимнастерки — на траве она у телеги валяется. Сашок поднял, подал, а Дрозд

отшатнулся, головой качает и шепчет одно и тоже:

— Нет! Нееет… нет, нет!

— Помутился парень-то, — бросил кто-то.

Александр обернулся: неужели вы не поняли?!

— Нашатырь дай! — процедил Тагир испуганной Надежде, не спуская взгляда с

обезумевшего лейтенанта. У той руки тряслись, на силу в сумке отыскала, сунула

мужчине.

А тот Дрозду.

Челюсти свело тут же, зажмурился… и вдруг дико заорал. Сашок ему гимнастерку

на голову одел — смолк мужчина, осел на землю и на бойцов смотрит.

— Уходить надо, Дрозд, — напомнил Прохор.

Мужчина горько усмехнулся и вдруг засмеялся до слез: уходить? Куда, зачем? Ленка

же здесь… и не уйдет никуда, никогда… только на тот свет за Николаем,

Антоном, Гришкой, Санькой Малыгиным, за сотнями, тысячами, что уже ушли и не

воротятся…

А ему что здесь делать без них? Как жить? Почему Ленка, почему опять она?!