Рафаэлло Джованьоли - Спартак

— Родопея, Родопея!

При этом имени Спартак вздрогнул. Оно напомнило ему родную Фракию, ее горы, отчий дом, семью! Сладостные и вместе с тем горькие воспоминания.

— Добро пожаловать! Добро пожаловать, прекрасная Родопея, — закричало человек двадцать бездельников сразу.

— Попотчуем красавицу вином за то, что она пожаловала к нам, — сказал могильщик, и все присутствующие окружили девушку.

Родопея была молода, не больше двадцати двух лет, и действительно хороша собой: высокая, стройная, беленькая, черты лица правильные, длинные белокурые волосы, голубые живые и выразительные глаза. Ярко-голубая туника с серебряной каймой, серебряные запястья, голубая шерстяная повязка явно свидетельствовали о том, что она не римлянка, а рабыня и ведет жизнь блудницы, возможно против своей воли.

Судя по сердечному и довольно почтительному отношению к ней дерзких и бесстыдных посетителей таверны Венеры Либитины, можно было понять, что девушка она хорошая, очень тяготится жизнью, на которую обречена, несчастлива, несмотря на показную веселость, и сумела заслужить бескорыстное расположение этих грубых людей.

Нежное личико, скромное поведение, доброта и учтивость Родопеи покорили всех. Однажды она попала в кабачок Лутации вся в крови и слезах от побоев хозяина, сводника по профессии; её мучила жажда, ей дали глоток вина, чтобы немного подкрепиться. Это случилось за два месяца до начала событий, о которых мы повествуем. С тех пор через два-три дня, когда позволяло время, Родопея забегала на четверть часика в таверну. Здесь она чувствовала себя свободной и испытывала блаженство, вырвавшись хоть на несколько минут из того ада, в котором ей приходилось жить.

Родопея остановилась у столика Лутации, ей поднесли чашу албанского вина, и она стала прихлебывать из нее маленькими глоточками. Шум, вызванный ее приходом, стих. Вдруг из угла комнаты опять донесся гул голосов.

Могильщик Лувений, его товарищ по имени Арезий и нищий Веллений, разгоряченные обильными возлияниями, начали громко судачить о Катилине, хотя все знали, что он сидит в соседней комнате. Пьяницы всячески поносили Катилину и всех патрициев вообще, хотя сотрапезники призывали их к осторожности.

— Ну нет, нет! — кричал могильщик Арезий, такой широкоплечий и высокий малый, что мог бы поспорить с атлетом Гаем Тауривием. — Нет, нет, клянусь Геркулесом и Каком! Эти проклятые пиявки живут нашей кровью и слезами. Нельзя пускать их сюда. Пусть они не оскверняют места наших собраний своим гнусным присутствием!

— Да уж, хорош этот богач Катилина, погрязший в кутежах и пороках, этот лютый палач, приспешник Суллы! [104] …лютый палач, приспешник Суллы. — Каталина был в свое время сторонником Суллы. Явился сюда в своей роскошной латиклаве только затем, чтобы поиздеваться над нашей нищетой. А кто виноват в нашей нищете? Он сам и его присные, его друзья патриции.

Так злобно кричал Лувений, стараясь вырваться из рук удерживавшего его атлета, чтобы ринуться в соседнюю комнату и затеять там драку.

— Да замолчи ты, проклятый пьянчужка! Зачем его оскорблять? Ведь он тебя не трогает? Не видишь разве — с ним целый десяток гладиаторов; они раздерут в клочья твою старую шкуру!

— Плевать мне на гладиаторов! Плевать на гладиаторов! — в свою очередь, вторя могильщику, орал, как бесноватый, дерзкий Эмилий Варин. — Вы свободные граждане и тем не менее, клянусь всемогущими молниями Юпитера, боитесь этих презренных рабов, рожденных лишь для того, чтобы убивать друг друга ради нашего удовольствия!.. Клянусь божественной красотой Венеры Афродиты, мы должны дать урок этому негодяю в роскошной тоге, в котором соединились все пороки патрициев и самой подлой черни, надо навсегда отбить у него охоту любоваться горем несчастных плебеев!

— Убирайся на Палатин! [105] Палатин. — Палатинский холм был выбран, по преданию, самим Ромулом для основания Рима. Занимая центральное положение благодаря близости к Форуму, где была сосредоточена вся торговля и общественная жизнь, Палатин сделался излюбленным местом жительства богатых и знатных граждан. — кричал Веллений.

— Хоть в Стикс, только вон отсюда! — добавил Арезий.

— Пусть эти проклятые оптиматы оставят нас, нищих, в покое и не лезут к нам — ни в Целий, ни в Эсквилин, ни в Субуру, пусть убираются отсюда на Форум, в Капитолий, на Палатин и погрязнут в своих бесстыдных пирах и оргиях.

— Долой патрициев! Долой оптиматов! Долой Катилину! — кричали одновременно восемь — десять голосов.