Эптон Синклер - Агент президента

Ланни вежливо осведомился, что она прибыла с той же целью, что и он сам, чтобы поздравить великого человека с его дипломатическим триумфом. Он пытался заставить себя выглядеть приятным, говорил о чудесах, которым они были свидетелями на Parteitag. Но он заметил, что дама казалась беспокойной и продолжает смотреть в сторону лестницы. Внезапно она извинилась и пошла наверх, и в тот же момент Ланни заметил Рудольфа Гесса, входящего в комнату. Особо не понижая голос, заместитель заметил: "Я хотел бы кто-нибудь пнул эту суку вниз с лестницы". Так что еще раз Ланни заметил, что эти маленькие нацистские дети не всегда подчиняются предписанию любить друг друга.

Водные процедуры, по-видимому, не оказали надлежащего эффекта в этом кризисе. Когда Ланни сопроводили в кабинет фюрера, он нашел его в диком раздражении, меряющим шагами пол, щелкающим пальцами и подергивающим одной ногой. Его лицо напомнило Ланни тех, кого он наблюдал в игорных залах казино Ривьеры. Лица мужчин и женщин, которые поставили все, что они имели, на раздачу карт или поворот колеса. Гитлер делал то же самое. И моралисты, возможно, могли бы заметить, что нельзя достигнуть мировой власти, не заплатив за неё. "Diese verdammten englischen Staatsmänner!" — выпалил он. — "Можно ли верить их слову?"

"Я думаю, что в этом случае вы можете верить в то, что они говорят, Exzellenz ," — спокойно ответил посетитель. — "Они взяли на себя обязательства перед всем миром".

— Да, но вы читали текст этого заявления?

"Я слышал его по радио, на английском и немецком языках". — Это высказывание предполагало, что Ланни был принят в ряды расы господ, и фюрер не будет возражать против получения им новостей из любого источника.

— Вы видели, какие трюки они вставили в этот текст? Они ссылались на плебисцит, а ведь это факт, что чехи отказались от него. Но эти оставляют его как возможность того, что чехи могут изменить свое мнение.

— Я думал, что англичане были необыкновенно проницательны, герр рейхсканцлер, они сказали Праге, что они верят их слову, и ясно заявляют, что они ожидают метод прямой передачи.

— Но тогда они продолжают говорить о переговорах, положениях о корректировке границ, и так далее. Я никогда не читал так много расплывчатых слов в моей жизни. Они делают самую большую ошибку, если они думают, что могут втянуть меня в бюрократическую волокиту и заставить меня слушать придирки тех, кого они называют 'некоим международным органом, включающим чешского представителя'. Я не потерплю никакого чешского представителя рядом с собой, пока я жив!

— Вы хотите знать мое мнение, Exzellenz ?

— Конечно же, я спрашиваю его.

— Ну, вы следовали курсом законности в течение многих лет внутри Германии, и я слышал, что некоторые из ваших последователей жаловались, что у вас 'комплекс легальности'. Но вы знаете, что всё время он хорошо послужил вам, и я думаю, что он тоже послужит вам, если вы будете иметь дело с англичанами на основе законности.

— Это то, что они поручили вам сказать мне?

Ланни не должен был притворяться, что был шокирован. — "Никто в Англии не может поручать мне что-нибудь, герр рейхсканцлер. Я американец, и мой единственный интерес в том, чтобы мир возобладал в Европе. Вы не можете иметь друзей, если вы не можете заставить себя доверять им".

— Ja, ja, Herr Budd, Sie haben recht. Вы должны понимать, что я под сильным переутомлением. Они волынили со мной по этому поводу в течение нескольких месяцев. А я по своей природе человек действия.

— Конечно, но зачем человеку провоцировать войну, когда устойчивым давлением и терпением он может добиться тех же целей без войны?

— Вы правы, я должен признать это. Расскажите мне об этом потрясающем Чемберлене. Разве может человек так обманывать себя, как он?

Так Ланни пришлось пуститься в рассуждения, которые могли бы выйти из сборника Эмерсона Черты английской жизни. Он пояснил, что своеобразное сочетание религиозности и санкционированной алчности позволили человеку стать лорд-мэром Бирмингема в стадии приближающегося краха капитализма. Пожилые английские тори страшатся будущего, страшатся всякого рода изменения, и в этом кризисе не могли решить, стоит ли доверять своим дредноутам или своим молитвам. Рансимен молился публично перед отбытием в Прагу, Галифакс молился несколько раз каждый день, и жена Чемберлена молились за него в Вестминстерском аббатстве, когда он летел в Мюнхен. В то же время сорок британских дредноутов вышли в Северное море.