Эптон Синклер - Агент президента

О, Боже, о, Боже, бедная Труди! Ланни придется отказаться от нее. Но прежде чем эта мысль пришла к нему в голову, он понял, что не сможет этого сделать. Он уже начал думать о том, как найти ее в Германии. Кто там мог ею заниматься? Сам Гитлер, или Геринг, или Геббельс, или Риббентроп, или Гиммлер? Сможет ли Ланни это выяснить, если останется с графом и заведёт с ним дружбу? Бедный дурак, так сын владельца Бэдд-Эрлинг Эйркрафт назвал себя, сидящего здесь и мечтающего о таких результатах, хотя был ещё не уверен, что его не разоблачили и полностью не разрушили его карьеру!

Наконец, бесенята или маленькие домовые, кто бы они ни были, что сидели на стрелках часов Ланни и удерживали их в неподвижности, решили их отпустить. Десять минут прошло, Ланни встал и спокойно пошел к задней части здания и обратно к питомникам. Там никого не было, по крайней мере, в поле зрения. Собаки услышали, как он идет, и были на чеку. Они не привыкли, что их выгоняют в этот час. Но все, что делает дружелюбный бог, не подвергается сомнению. Он открыл ворота, и они последовали за ним. Он закрыл ворота за ними и приказал им гулять, и они убежали прочь в темноту. Они могли бы обнаружить чужие запахи и привести своих смотрителей по их следам. Но если посягатели уехали на автомобиле, всё останется тайной.

Ланни вернулся к крытому подъезду к дверям. Он схватил сторожа за плечи, встряхнул его, говоря: "Aufstehen! Aufstehen!" Человек начал стонать и протестовать. Нет сомнений, что у него болела голова и ещё долго не пройдёт. Он должен окончательно проснуться, чтобы встать на ноги и осознать опасность потерять свою работу. Страшная вещь для пожилого гражданина Германии, где все регламентировано, и вся его жизнь занесена в трудовую книжку. Ланни продолжал его трясти, все более и более энергично, и командовать строго, но не громко: "Проснись! Aufwachen, Sie Esel!"

Ланни включил на секунду фонарик. Под одной из опор крытого подъезда был гидрант, используемый для поливки цветов и дороги. Ланни налил немного воды в свою красивую шляпу и плеснул её в лицо сторожа. Он сделал это во второй раз, и ему удалось поставить беднягу на ноги. "Теперь, ходить!" — скомандовал он. — "Sie sind betrunk en, Sie armer Narr! Если они найдут вас в таком виде, они отправят вас обратно в Германию. Verstehen Sie?"

— Ja, ja, mein Herr.

— Хорошо, тогда продолжайте ходить. Не позволяйте никому узнать, что вы пили. Не говорите ничего обо мне, или тогда они всё узнают от вас. Вы понимаете?"

Бедный Макс начал нетвёрдой походкой, поддерживаемый американцем. Ja, ja , он все понял и был в ужасе; — ach leider, and Herrgott, and bitte um Verzeihung, Herr ! А потом — Oh weh, oh weh , что означало горе и bitte sehr , что означало пожалуйста. Всё, о чём мог думать напуганный бедный пожилой слуга. "Согрешил: невоздержанием душевных и телесных чувств; нечистотою душевною и телесною", — так звучит исповедь в молитослове, а этот жалкий житель Померании произнёс всё это на своем родном языке. Ланни толкал его вперёд и ловил его, когда тот спотыкался, и продолжал говорить: "Vorwärts, marsch, machen Sie sich auf die Socken! Продолжайте двигаться и не присаживайтесь, тогда опять заснёте, и вас найдут пьяным".

"Ja, ja, mein Herr! Danke schön, mein Herr!" — И так далее. Ланни знал, что еще была пара часов до рассвета в середине ноября, а если человек будет достаточно напуган и будет держаться на ногах, то сможет отойти от своего загула и добраться до своей постели, не привлекая внимания. Ланни прошёл с ним весь путь вокруг шато, а затем не осмелился остаться с ним больше. Он выдал окончательный набор запретов и получил окончательный набор обещаний, а затем подошел к лоджии, тщательно вытер ноги и вошел в окно библиотеки. Внутри он тщательно закрыл окно, и закрепил все болты. Он посветил фонариком и убедился, что всё кругом было в порядке, а затем спокойно пошел к лестнице. Там никого не было, насколько он мог видеть. Он тихо прокрался вверх по лестнице и пошел по коридору к своей комнате. Он не преминул запомнить, какой была его собственная дверь. Он повернул ручку, бесшумно вошёл, закрыл дверь и запер ее. А затем подошел к кровати, упал на неё и стал тихо плакать про себя, отчасти из-за Труди, и частично от страшного напряжения, в котором он находился не в течение трех часов, не в течение трех дней, а в течение трех долгих месяцев своей жизни.

Ланни не спал вообще. Он лежал на кровати и вспоминал свои ночные дела, стараясь обнаружить недостатки в том идеальном преступлении. Он поискал на своём пальто капли крови, которые было бы трудно объяснить. Он нашел их несколько на рукавах, но они были маленькими, и он вытер их влажным платком. К счастью, на твиде пятна не заметны. Он тщательно вымыл руки, не забывая при этом свои ногти. Он оттёр и отполировал подошвы своей обуви, и увидел, что на них ничего не осталось. Он повесил свою шляпу над лампой для чтения с включенным светом, чтобы быстро её высушить. Он побрился и надел чистую рубашку, а когда спустился к завтраку, то выглядел в достаточно хорошей форме и спокойным. Было ли у из нацистов что-нибудь на уме? Если да, то они были такими же хорошими актерами, как Ланни. Пришли утренние газеты из Парижа, и все жадно смотрели в них, а потом говорили о том, что там увидели. Аресты продолжались, и l'affaire Cagoulard занимала внимание всей Франции. L'Action française , которая поддерживала дело этих смелых отважных героев, обвиняла в броских заголовках сторонников Огненных крестов в предательстве и что рейд правительства был вызван вендеттой ревности со стороны этих сторонников. Это была междоусобица между Леоном Доде и герцогом Поццо ди Барго, с одной стороны, и полковником де ля Роком, с другой стороны, и нацисты за завтраком согласились, что это было убедительным доказательством невозможности иметь дело с французами, таких женственно неустойчивых, настолько отравленных вирусом индивидуализма и демократии.