Петер Пранге - Княгиня

Из нелегких раздумий Франческо вырвал голос соседки, которая до сих пор вела его домашнее хозяйство:

— Кушать подано, синьор.

Опершись на нее, Франческо потащился в кухню отведать приготовленной ею овощной похлебки.

Барабанная дробь, фанфары, пять тысяч человек на овальной площади перед базиликой Святого Петра до ломоты в шее вертели головами. Под колокольный перезвон и залпы орудий миновав самые главные ворота христианского мира, кавалькада понтифика остановилась в просвете между рядами колонн. Людское море на площади расступилось, как некогда Красное море перед Моисеем: не имевшая конца людская змея неторопливо ползла вперед: во главе — швейцарские гвардейцы, потом цирюльники, портные, пекари, садовники и прочая челядь папского двора, все верхом и в роскошных ливреях, великолепием уступавших лишь хранителям архитектурных памятников Вечного города, — те щеголяли в доходивших до пят шелковых накидках, прошитых серебряной нитью. И только за ними в простой, запряженной двумя белыми мулами повозке следовал новый папа. К нему примыкала толпа кардиналов в пурпурных мантиях и плоских головных уборах с кисточками, все верхом на мулах, и, наконец, епископы, прелаты, простые падре и посланники иностранных держав — эти передвигались уже пешим порядком.

Более часа эта необъятная колонна расформировывалась, и эминенции занимали места на подиуме перед базиликой. Повторно зазвучали фанфары, после чего офицер швейцарской гвардии выкрикнул имя Лоренцо Бернини, рыцаря ордена Иисуса Христа и главного архитектора собора Святого Петра. Голоса будто по мановению волшебной палочки смолкли, на площади воцарилась тишина, прерываемая разве что четкой поступью поднимавшегося по главной лестнице собора кавальере, который, обнажив голову, готовился предстать перед восседавшим на троне папой. Кларисса, наблюдавшая за ходом церемонии из первых рядов для почетных гостей, затаила дыхание.

— Господь Бог, — начал папа, возвысив голос, — сказал однажды одному из своих апостолов: «И я говорю тебе, ты Петр, [10] Петр — лат. petrus — камень; Ев. Матфея, 16;18. и на этом камне я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее». Своим творением, Лоренцо Бернини, ты исполнил волю Господа. И пусть площадь эта ныне и во веки веков вместит всех христиан, даруя им защиту, как святая мать Церковь, которую не поглотят врата ада.

С горделиво поднятой головой, будто император, стоял Лоренцо лицом к лицу с наместником Божьим на земле. Но на его лице без улыбки не запечатлелась радость — лишь предписываемое величием момента: гордость, сила, торжество.

Стоило Клариссе увидеть Бернини, как она вновь ощутила укоры совести — было ли это проявлением гнева Божьего? Сердце княгини сжалось. Как могла она поступить так? Каждой клеточкой души своей она горько раскаивалась в том, что соблазнилась прийти сюда, — к чему? Разменять созерцание триумфа Лоренцо на близость Франческо, который так в ней нуждался? Что с ним сейчас? Что дарует успокоение его истерзанному сердцу? А может, и он, не вытерпев, явился сюда, на эту площадь? Безликий человек, затерявшийся в толпе среди тысяч себе подобных, видящий сейчас, как папа на глазах у всех зодчих, скульпторов и художников Рима и всего мира воздает почести его сопернику за созданный не им, а Франческо шедевр… Кларисса невольно содрогнулась. Ну почему кара Божья молнией не обрушится на нее сейчас?

Лоренцо склонился для прощального целования руки папы. Вокруг повисла ничем не нарушаемая тишина, Кларисса даже слышала воркование голубей, но когда Бернини, покидая трон, стал спускаться по ступенькам, раздались восторженные крики, перекидываясь на площадь перед собором, будто римляне старались перекричать само небесное войско. Стены собора, земля, на которой он возвышался, все содрогнулось от этого проявления ликования; казалось, весь Рим, да что там Рим — весь христианский мир возликовал, и вопли восторга в честь первого зодчего собора Святого Петра миллионоголосым эхом прокатились по всей тверди земной.

Кларисса почувствовала, как мурашки поползли у нее по спине, — и она поддалась настрою необозримой толпы, будто силившейся ликованием своим отбросить последние сомнения княгини. Неужели это знак ей? Когда-то, много лет назад, под куполом этой же базилики Борромини раскрыл ей глаза на небеса, теперь же, поставив Клариссу в центр ликовавшей на площади оравы, Богу было угодно дать ей почувствовать, каково же придется там, на небесах, в окружении небесного воинства и пред лицом Всевластного.