Петер Пранге - Княгиня

Под наплывом этих чувств Кларисса закрыла глаза. Ну разве она поступила неверно, если деяние ее заставило всех этих людей искренне восторгаться?

Открыв глаза, она увидела стоящего перед ней Бернини.

— Я привез кое-что для вас из поездки, — сообщил он и, не дав княгине опомниться от изумления, подал ей шкатулку. — Вот, примите, пожалуйста, от меня.

Все еще не пришедшая в себя Кларисса взяла у него из рук ларец.

— Чего же вы ждете, княгиня? Открывайте шкатулку! Откинув крышку, Кларисса почувствовала, как сердце ее замерло.

— Но ведь это…

На подкладке из черного бархата сверкал изумруд размером с грецкий орех — тот самый, который она целую жизнь назад передала Бернини от имени короля Англии.

— Я несколько лет тщетно пытался отыскать его. Весь Рим переворошил в поисках. И в конце концов он мне попался в Париже, причем совершенно случайно в лавке у одного ювелира поблизости собора Парижской Богоматери.

— Почему… почему вы хотите подарить мне его?

— А разве вам непонятно?

Бернини опустился перед Клариссой на колени, невзирая на толпу, невзирая на присутствие папы и церковных сановников высшего ранга. Склонившись к руке княгини, он поцеловал ее.

— Вы — единственная в моей жизни женщина, которую я по-настоящему любил. Прошу вас, княгиня, примите от меня этот камень в подарок. В знак моей признательности. За все, что вы для меня сделали…

— А что я сделала для вас?

Кларисса высвободила руку.

— Нет, не могу, — ответила она, помедлив, и вернула Лоренцо шкатулку. — Поверьте, я бы с радостью приняла от вас этот изумруд. И тогда, раньше, когда вы впервые собрались подарить его мне, тоже приняла бы… Но теперь, здесь, в такой день… Нет-нет, не могу. Это… — Тут Кларисса помедлила, подбирая слова, после чего решительно кивнула: — Да, это было бы актом предательства с моей стороны.

Кукареканье петуха возвестило о начале нового дня, когда Франческо Борромини вышел из дома. За всю ночь он так и не сомкнул глаз, часами ворочаясь на кровати, преследуемый кошмарными видениями. К утру не выдержал — необходимо было внести ясность.

В слабом свете утра он, надвинув шляпу на лицо, будто опасаясь быть узнанным, ковылял по римским переулкам. Помнил ли о нем Бог? Между стенами старых покосившихся домишек скопилась жара минувшего дня, ночь не принесла прохлады. Почти все окна закрывали ставнями, а двери были на запоре, лишь из пекарни доносились громкие голоса. Пахло свежеиспеченным хлебом и мочой.

Примерно четверть часа спустя показалось место, куда он направлялся: подобно заснеженной вершине взметнулся к серому небу собор Святого Петра. Дул прохладный утренний ветерок, тихий, едва ощутимый. Взору Франческо предстала пустынная площадь, лишь усеивавший брусчатку мусор свидетельствовал о том, что накануне здесь побывало много людей, желавших принять участие в торжестве по поводу ее открытия.

Миновав широкий проем, Франческо еще глубже надвинул шляпу. Что страшило его? Может быть, перспектива увидеть то, за чем он и пришел сюда? Он знал, что хитроумная суть этой площади заключается в ее центре. Десять лет, с тех пор как на площади перед собором Святого Петра начались строительные работы, он старательно обходил это место, будто от него исходили некие силы, злые и опасные. Не было дня, чтобы Борромини не донимал вопрос: как же все-таки его соперник распорядится этим необозримым пространством? И теперь, после десятка лет неизвестности, ему не хотелось в последние оставшиеся минуты превращаться в раба своего нетерпения.

Франческо стоило сверхчеловеческих усилий преодолеть мучительное желание увидеть и рассмотреть все. С упрямо опущенным к земле взором Борромини пересек площадь, ориентируясь лишь по белым, вцементированным в брусчатку полосам мрамора. Шаги его громким эхом отдавались в утренней тиши, и с каждым шагом в нем росла уверенность, что он передвигается по хорошо знакомой территории. Франческо казалось, что он видит уже не раз посетивший его дивный сон.

Он остановился у центра гигантского овала, неподалеку от обелиска. Здесь на него повеяло космическим одиночеством. Поежившись, Борромини зажмурил глаза и, набрав в легкие побольше воздуха, решительно открыл их и поднял взор.

Это было сродни откровению, глаза Франческо разбегались при виде ни с чем не сравнимого великолепия. На фоне розовевшего на востоке предрассветного неба четко отпечатались ряды колонн, темные и могучие, уподобившиеся сильным рукам, стремившимся объять весь мир. Их увенчивала целая рать фигур святых, которые несли службу над закруглявшейся колоннадой, и присутствие каменных покровителей и защитников истинной веры вселяло надежду на несокрушимую мощь пристроек собора, делая его неприступным для зла.