Иван Басаргин - В горах Тигровых

— Тогда чего же спорить? Поначалу Невельской, а там уйдем в Беловодье. Должно оно быть, видит бог — должно! Не те энто земли. Не те. А раз не те, то чего ж здесь знобиться? Ежли это тот Невельской, то человек душевный, не оставит в беде. Будем вместях бедовать, и барин и мужик. А кто в моря хаживал, те все добры.

— Но ведь уже обжились, да и живем ниче, куда еще бежать?

— Вот что, Серега, не хошь, не зову! — отрубил Феодосий — Разуметь надо, что и как: гибли наши в Сибири? Ради чего? Ради того, чтобыть найти добрую землю, сердешную землю. Раз задумали найти Беловодье, то найдем. Задумал Невельской доказать ярыгам, что энто Амур, а энто Сахалин, и доказал. Мы тоже докажем.

— А как не найдем? — прищурил глаза Пятышин.

— Тогда и жисть без антиресу. Должны найти. В писании сказано, что есть земля обетованная. Люд тоже о том талдычит. Пойдем и найдем. А Аниска че знат? Свое знат, свое делат, и не больше. Его, ежли он не пойдет, то силком поведу, а вас не неволю. Все! Кто хочет, пусть остается, а кто с нами — пошли. Ты, Иване, сын мой, идешь ли с отцом?

— Нет, тятя, остаюсь здесь. Чего же еще мотаться?

— А ты, Андрей?

— Иду с тобой, тятя. Сделал шаг, то делай другой. Найдем Беловодье аль нет, но с тобой.

— Добре, а тя, Аниска, и не спрашиваю, пойдешь, и баста!

— Хе, ежли бы не пускал, все одно бы пошел. Куда тебе без Аниски? Аниска, когда надо, подслушает, беду отведет.7

— Хватит хвалиться идучи на рать, ты после рати похвались, — оборвал Аниску Феодосий.

— Значит, без Аниски ты не можешь прожить, Феодосий, сын Тимофеев? А как же ты хочешь прожить без кузнеца? — с обидой в голосе сказал Сергей Пятышин — А? Ну то-то. Иду с тобой. Иду. Привязал своей мечтой, как бычка веревочкой к возу.

— А вы, други мои, Иване, Ефим, Митяй?

— Э, чего говорить, раззудил наши души, исделал цыганами. Бегим, бегим и сами не знаем куда. Давай еще однова промнемся. Не привыкать, — ответил за всех Иван Воров.

— Не однова еще придется проминаться, и этот проминаж не остатний раз. Спасибо! Так и скажем посланцу: идем, мол, но чтобы только не обижали нас. Не то бунт поднимем. Мы такие.

— Про бунт смолчим, — остановил Пятышин — А насчет обид скажи. Пошли. Ждет, поди, не дождется.

— Меланья! Гоноши стол, разговор с его благородием будем вести, — закричал с порога Феодосий.

Мужики сели на лавки. Начал разговор Феодосий:

— Трогаем за вами, ваше благородие. Не все, но кто смелее, трогаем. Сделали из Перми шажок, сделаем и другой.

— Неймется тебе, старый, все хочешь быть первым! — заворчала Меланья, подавая на стол.

Застолье, конечно, не то, что в Перми: тут и рыбные пироги, и свежее мясо, сушеное, вяленое, разные пирожки, шанежки. Репу и черный хлеб давно забыли. И пиво, и ханжа. И, конечно, многим не хотелось срываться с насиженного места. Ведь куда ни придешь, снова надо строить дом, поднимать земли, целинные земли.

— Когда мужики говорят, бабам не след вмешиваться. Так и передайте вашему капитану, что вскорости мы и прибудем. Путя много ли?

— Порядком, на плотах за две недели должны добежать.

— Не столь много, больше шли.

Короткое застолье, и Бошняк ушел в низовья, чтобы передать Невельскому радостную весть. И о том, что идут к нему мужики, и о том, что строят они деревни. Надо больше звать сюда народ, помогать обживать эти земли.

Кто отъезжал, те начали собираться в дорогу. Разбирали дома, чтобы из них же сбить плоты, дерево сухое. Но как-то лениво. То ли страх перед дальней дорогой закрался в души, то ли чуть побаивались Невельского… И все это Феодосий! Снова плетись за ним. Вот не сидится.

Но Аниска, Андрей и Феодосий уже разобрали свои дома, сбили большой плот, чтобы коней и коров вместить, самим вместиться. Глядя на них, зашевелились и другие. Уходило к Невельскому восемь семей. Пошел и Фома. Хотя его Феодосий отговаривал, мол, сиди на месте, обжился ты хорошо, не трекайся за нами.

— А на кого оставлю Фроську, ить внук скоро будет? Внял? — вспыхнул Фома.

— Ну тогда топай с нами. Но только чтобыть без баловства.

— Побаловался, и будя, — проворчал Фома и пошел разбирать дом. Зять помогал.

Не успел остыть след от шлюпки, как за ней потянулись плоты. Снова на плотах ржание коней, мычание коров, кудахтанье кур и крик петухов. Здесь ребячий гомон, плач. Разливы Степкиной гармоники. Шла ватага самых смелых, самых неспокойных русских мужиков. С них здесь началась Россия, будут они строить ее и на берегу Тихого океана.

И скоро, очень скоро следом потянутся плоты тамбовцев, вятичей, украинцев, мордвы — пойдут тропить широкую дорогу, тоже смелые и неспокойные.