Уилдер Пенфилд - Факел

— Надеюсь, ты простишь меня, — заметил тот, — если я скажу, что ты поступил мудро, не задержавшись у Фаргелии. На улице много глаз. Но я хотел спросить тебя, почему ты так уверен, что раб непременно умрет?

— Войдем в приемную, — сказал Гиппократ и продолжал, когда они сели. — Убедило меня в этом лицо раба. Такие лица я видел и прежде, так же как и ты. Однако полагаться на такие признаки можно, только зная все течение болезни. Этот раб не страдал никаким хроническим недугом, из-за которого его лицо могло бы так осунуться, не было у него также ни бессонницы, ни сильного расстройства желудка, ни недостатка в пище. Если бы его лицо сделалось таким по одной из этих причин, то с заключением об опасности его болезни надо было бы подождать еще день и ночь. Если же ничего подобного нет, то это признак смертельный. Лицо человека при приближении смерти говорит само за себя, но я заметил еще и следующие признаки: если у больного при острой лихорадке, или при воспалении легких, или при френите, или при болезни головы руки носятся перед лицом, что-то напрасно ищут, собирают соломинки из подстилки, щиплют покрывало или шарят по стене, то все это предвещает смерть.

— Да, — сказал Подалирий. — Я много раз видел такие движения и такие лица. Больные эти умирали, но не всегда. Я хорошо помню, что некоторые из них выздоровели. Однако, — тут он ударил себя кулаком по ладони, — ведь у этих же больных было сильнейшее расстройство желудка! Клянусь богами, ты прав, Гиппократ! Я старше тебя и видел гораздо больше больных, и все же ты умеешь выводить общие правила, а я — нет.

— Наверное, дело в том, — скромно сказал Гиппократ, — что я хоть и коротко, но записываю историю каждой болезни. А потом эти записи помогают мне делать общие выводы.

— Учитель, — запинаясь от смущения, сказал Подалирий, — не уезжай в Македонию. Останься с нами.

И Подалирий, стыдившийся любого проявления чувств, быстро отвернулся и отдернул занавес на двери.

Увидев бежавшего через двор Никодима, он окликнул его.

— Этот юноша, — объяснил Подалирий Гиппократу, — очень прилежно занимается гимнастикой с того самого времени, как ты говорил с ним в первый раз.

— Я чувствую себя гораздо лучше, — перебил его Никодим и бросился к Гиппократу, собираясь поцеловать ему руку, однако тут же спохватился и выпрямился.

— Я чувствую себя лучше! — воскликнул он. — Я становлюсь сильнее. Я точно соблюдаю предписанную тобой диету, и припадки у меня теперь случаются реже и проходят легко, — иногда я только чувствую, как что-то давит на живот, и ощущаю тяжелый запах. А потом все проходит, и я не теряю сознания.

Гиппократ одобрительно посмотрел на него. Никодим расстался с плащом: на нем была только короткая юбочка, и тело его уже покрылось темным загаром. Гордо откинув красивую голову, он продолжал:

— Я учусь глубоко дышать и заставляю свои мышцы работать так, как мне указывает твой брат Сосандр. — Он расправил плечи. — Но больше всего мне помогает мысль, что в меня не вселялся никакой злой дух. Надо мной не тяготеет никакое проклятие, и можно не бить себя в грудь, не рыться в памяти, стараясь обнаружить забытые грехи. Благодарю тебя от всего сердца. Мысленно я целую тебе руки и кланяюсь тебе. Но только мысленно — я ведь сейчас в Греции и учусь вести себя по-гречески. Я стою прямо, точно герма. Я хожу не опуская головы — вот как Подалирий. Придет день, и я сумею увидеть богов на вершине Олимпа, если только они и вправду существуют. — Он засмеялся. — Но скоро я совсем избавлюсь от припадков. Тогда я смогу вернуться к моим землякам, поклоняться Иегове и быть таким, как все люди.

Когда Никодим вышел, Гиппократ усмехнулся.

— Он над тобой подшучивает? — спросил он Подалирия.

— Нет, — ответил тот без тени улыбки. — Никогда. Но он очень много говорит, чаще всего разную чепуху. Порой у него бывают припадки беспричинного гнева.

— Да, — сказал Гиппократ. — Люди, страдающие этой формой эпилепсии, отличаются большой неуравновешенностью.

До конца дня перед Гиппократом прошла целая вереница больных. Он подбирал нити многих жизней, по очереди сосредоточивая внимание на каждом пациенте, чтобы тут же забыть его ради следующего, испытывая мимолетное удовольствие от успешных исцелений и благодарностей, но подолгу взвешивая причины неудач или обдумывая решение какой-нибудь непонятной загадки.

Когда же наступил вечер, он отправился побродить по берегу моря, чтобы в одиночестве поразмыслить о своей жизни. Он был уже не тем человеком, который десять дней назад поспешно уехал отсюда лечить сломанное бедро старухи бабушки. Теперь в нем жило странное щемящее чувство, и он старался разобраться в нем. Помещалось оно, насколько он мог судить, в груди, под нижними ребрами. Короткое облегчение можно было получить, глубоко дыша или вздыхая. Диагноз было поставить нетрудно: так его тело отвечает на то, что произошло в Галасарне, и называется это — влюбленность. Раньше он и понятия не имел об этом тоскливом томлении, об этой жажде. Для излечения, решил он, было бы достаточно находиться поблизости от Дафны. Через десять дней он поедет в Триопион на праздник и, может быть, увидит ее там. Но предсказать дальнейшее течение своей болезни он не решался.