Уилдер Пенфилд - Факел

Дафна отвернулась, смущенная его жадным взглядом.

— Что ты собираешься делать после Триопионских игр?

— Ну, во-первых, жениться на тебе. Потом мне придется отслужить два года солдатом или моряком, но я буду приезжать к тебе сюда. — Он протянул к ней руки. — Подумать только: приезжать к тебе! Все книдские юноши будут мне завидовать. Они ведь называют тебя красивейшей, недостижимой…

— А я, — перебила она, — буду жить здесь с твоей матерью Олимпией… целых долгих два года! Ну, а потом что?

— Ну, потом мы будем жить здесь, дома. Отец думает, что я должен помогать ему с его кораблями. Только я-то люблю охоту. Тут много оленей, а в горах водятся кабаны. До палестры рукой подать, а я хочу драться, драться — и быть может, тогда я смогу участвовать в Делосских играх. Может быть, я попаду даже в Дельфы, и даже на Олимпийские игры. Буто думает, что я могу стать победителем, если только избавлюсь от моей злости. Мне не хотелось бы кого-нибудь убить.

Она подумала, что он вдруг стал похож на растерявшегося ребенка.

— Буто говорит, что мне надо забыть про тебя… а я не могу.

— Ты любишь читать? — спросила она.

— Что читать?

— Ну, афинские трагедии и комедии, сочинения поэтов или, может быть, философов?

Он простодушно улыбнулся.

— Я бы и рад читать, да только я сразу засыпаю. Мать предупреждала, чтобы я не позволял тебе говорить про поэтов. Она сказала, что женщины заводят такие разговоры, чтобы озадачить мужчин и пустить им пыль в глаза. А я умею разговаривать о лошадях, и об охоте, и о кулачных боях… ну, главное, о кулачных боях. О них я знаю больше тебя.

— Да, конечно.

— А об остальном ты можешь разговаривать с моей матерью. Прежде я сам с ней много разговаривал, но теперь бросил. Она считает меня несмышленым ребенком.

Дафна ничего не ответила. Ее чудесные глаза широко раскрылись, словно она увидела нечто новое и прекрасное. Из леса донеслась соловьиная песня, и девушка с восхищением воскликнула:

— Как хорошо!

— Что? — спросил он.

Она улыбнулась и молча покачала головой. Он попытался схватить ее за руку, но она уклонилась.

— Клеомед, тебе надо научиться быть терпеливым. Видишь ли, я и в самом деле хотела бы… хотела бы полюбить тебя. Правда, не знаю, сумею ли я когда-нибудь полюбить твою мать. Но тебе давно пора идти к Буто.

Она вошла в дом, а Клеомед с недоумением глядел ей вслед.

На следующее утро на вилле царила тишина — особенно глубокой она была во втором дворике. Дафна опрометью пробежала через него и ворвалась в спальню отца.

— Эти подглядывания, подслушивания!.. — негодующе воскликнула она. — Почему ей понадобилось подглядывать за мной?

Тут она к своему изумлению заметила, что ее отец не только лежит в постели, но даже еще не совсем проснулся.

— Какой ты сейчас смешной! — расхохоталась она.

Эврифон медленно сел на постели, сгорбился и принялся протирать глаза. Бахромка волос вокруг его лысины встала дыбом. Неведомая сила неумолимо увлекала его обратно в мир снов, в хаос разговоров, вина, смеха и звуков флейт, под которые кружились танцовщицы. В конце концов он все же отнял руки от глаз.

— Дафна! Да ты уже совсем одета?

— Конечно. Солнце взошло час назад, а может быть, и больше.

— А что это ты сейчас говорила? — спросил он, окончательно пробуждаясь. — Кто подглядывает?

— Она… Олимпия. Это нестерпимо. Встав, я пошла в ванную комнату. У них на женской половине прекрасная ванная комната — с покатым мраморным полом, а вода бьет из львиной пасти как раз на уровне плеч, словно в общественных банях… и целая чаша душистого мыла. Когда я нагнулась, чтобы вымыть ноги, я увидела, что она подсматривает за мной. Я ничего не имела бы против, если бы она просто вошла, но к чему это тайное подглядывание? А когда я кончала причесываться, я увидела в зеркале, что она опять подсматривает. Я обернулась, но ее уже не было. И ты ведь слышал, как она вчера разговаривала со мной!

— Старая история! — проворчал Эврифон. — Свекровь и невестка! — Он еще раз потер воспаленные глаза и зевнул. — А мне она показалась очаровательной женщиной и во всех остальных отношениях очень разумной. — Тут он широко раскрыл слипающиеся веки и бросил на дочь строгий взгляд. — А вообще тебе тут нечего делать. Благовоспитанные девушки не бегают ни свет ни заря по дому, а чинно сидят на женской половине.

Он зевнул, потянулся так, что кости захрустели, и продолжал:

— Ну и пир же был вчера! Отличное вино, но это косское белое, пожалуй, крепковато, а я хватил лишку. Мы разошлись, когда уже светало. Вот почему я такой сонный. — Он усмехнулся своим воспоминаниям. — Слышала бы ты, как я играл на лире Тимона! Он пригласил очень искусного фокусника — как мы все смеялись… А ты вчера виделась с Клеомедом? — спросил он, приглаживая волосы и поглядывая на дочь.