Уилдер Пенфилд - Факел

Дафна, напевая, вернулась на галерею, а старик Ксанфий подал хозяину его лучший плащ.

— До дома Тимофея тебя проводит молодой раб, — сказал он. — Вот твоя трость.

Эврифон кивнул, и Ксанфий распахнул перед ним дверь. К своему удивлению, они увидели там Олимпию, стоящую к ним спиной.

— Хайре! — воскликнул Эврифон. — Хайре!

Этот неожиданный возглас так испугал ее, что она покачнулась и чуть не упала. Однако она быстро взяла себя в руки.

— Ах, как ты меня напугал! Очень рада видеть тебя, Эврифон. Собственно говоря, я пришла навестить твою дочь. Нам ведь до сих пор так и не удалось побеседовать по душам. А я хочу быть ей хорошей свекровью.

— Добро пожаловать! Войди же, — сказал Эврифон. — Ксанфий тебя проводит. А меня прошу простить — меня позвали к девушке, которая опасно больна, к дочери одного из самых уважаемых граждан Книда.

Улыбка, с которой он приветствовал ее, исчезла, и он добавил:

— Твоя подруга Фаргелия умерла вчера. Но, наверное, ты уже знаешь об этом.

— О да, — ответила она. — Для меня ее смерть — большое горе… и какой это тяжкий удар для Гиппократа!

— А я в этом не уверен, — сказал он, внимательно посмотрев на нее. — Совсем не уверен.

— Но как же! — воскликнула она. — Я только что говорила с твоим привратником. Он сказал, что Гиппократ весь день скрывался в уединении твоего книгохранилища. Он казался совсем подавленным, а перед самым моим приходом поспешно ушел — я его видела — и не произнес ни слова!

— Жаль, что он ушел, — заметил Эврифон. — Я хотел еще раз поговорить с ним, но я был очень занят.

Олимпия стояла и смотрела, как Эврифон, помахивая тростью, прошел через двор в сопровождении молодого раба — красивого скифа. Потом она повернулась к Ксанфию, и тот виновато улыбнулся ей, словно извиняясь за столь нелюбезный уход своего хозяина. Он почтительно проводил ее в экус и по дороге осведомился, пришла ли с ней ее служанка.

— Нет.

Старик выразил вежливое удивление.

— Нет! — повторила Олимпия, внезапно рассердившись. — Нет. Я очень торопилась. И в конце концов это тебя не касается. Рабам не пристало задавать вопросы. Да и вообще она нездорова. У нее болит голова. Даже у рабов бывают головные боли, Ксанфий.

Долгие годы рабства согнули шею Ксанфия, а в последнее время по какой-то причине ему становилось все труднее разгибать ее, и при этом она странно потрескивала. Но теперь он высоко поднял голову, даже не почувствовав боли, и посмотрел прямо в лицо Олимпии.

— Даже у рабов бывают головные боли, — повторил он спокойно. — Я скажу Дафне, что ты здесь.

В дверях он остановился и повернулся к ней.

— Я вольноотпущенник, Олимпия, а не раб. И мог бы задать еще много вопросов.

Старик вышел, шаркая ногами, но голову он по-прежнему держал высоко.

— О чем это он? — пробормотала Олимпия. — На что он намекал? Или он догадался о нашей тайне?

Она подошла к двери и прислушалась, плотно сжав губы. Из дворика доносился стук ткацкого станка и женский смех. Потом раздался голос Дафны.

Олимпия неслышно скользнула к входной двери и чуть-чуть приоткрыла ее. Она тревожно оглянулась, прильнула лицом к щели и зашептала, словно дубовая дверь могла ее понять:

— Мне так страшно… Если бы только я могла остановить его! Я должна его остановить.

И она снова метнулась к выходу во дворик. Постукивание станка прекратилось, и она отчетливо услышала, как Дафна громко сказала:

— Это ложь, которую придумала и распустила Олимпия. Я знаю, кто был отцом…

Олимпия не стала слушать дальше. Гневно покраснев, она бросилась к входной двери и выбежала из дома.

Тем временем Ксанфий, тяжело ступая, поднялся по лестнице наверх и побрел по галерее. Перед рукодельной он остановился и заглянул внутрь. Пряха, хорошенькая девушка, подхватив двумя пальцами нить, которую пряла, держала ее повыше, чтобы веретено вращалось свободно. В другой руке она сжимала рогульку с белой шерстью. Она рассмеялась словам Дафны, и шерсть с рогульки упала на пол.

Дафна, стоя спиной к двери, рассказывала про Ктесия и его черепаху. По другую ее руку сидела пожилая служанка Анна, которая ткала. Когда они перестали смеяться, Дафна продолжала серьезным голосом:

— Ктесий иногда говорит очень смешные вещи, и все-таки над ним не хочется смеяться. Он полон достоинства, словно взрослый мужчина, и умен не по летам. Наверное, это потому, что он не видит других детей и почти все время проводит с матерью. Он изо всех сил старается понять самые трудные вещи и всегда такой рассудительный и ласковый — он просто ужасно милый.