Энтони О'Нил - Шехерезада

— Я вам уже сказал, что свободен.

— Свободны только морские капитаны, — провозгласил Касым и отвернулся. — Пошли, ребята, завернем в таверну.

— А что стало с царевичем? — полюбопытствовал Даниил, пока остальные не утащили его за собой.

— С кем? — не расслышал Зилл, потянувшись к нему. Даниил шептал так тихо, что слова унес ветер.

— С царевичем Ахмедом, — шепнул Даниил. — Прищучил он ту самую женщину?

Зилл от души рассмеялся.

— Это уже другая история, — ответил он, с тревогой глядя вслед команде, пробиравшейся мимо суетливых прилавков.

о остроте ощущений ничто не сравнится с прогулкой в обнаженном виде по освещенным звездами улицам большого иноземного города.

Она сбросила расшитое платье, серьги, ожерелья, браслеты, пояса, рубашки, золоченые туфли — вообще все одежды и украшения, кроме серебряного браслета на щиколотке и бубенчиков в косах. Осталась в одной ночной сорочке, и та разлеталась и таяла в ее сиянии. Купалась в жарком воздухе, потряхивая пышными грудями, покачивая бедрами, праздно, с полной уверенностью шагая по дороге, устланной стегаными подстилками и бобровыми шкурами. Слышалось только журчание фонтанов, неумолчный шум ветра, который ее овевал, присаливал мелкой пылью, проникал между ляжками, позванивал бубенчиками в волосах. Она наслаждалась, блаженствовала, пресыщенная успехом, счастливая повелительница матриархата, которой не требовалось маскировать ни одну линию фигуры, не приходилось выщипывать ни один седой волос — стихийная, свободная, вечная.

Прогулка началась от дворца Джафара аль-Бармаки в Шаммазии. Полный мебели и фресок на двадцать миллионов дирхемов, по-прежнему носивший имя знаменитого визиря, выложенное золотыми буквами на мраморных арках, он оставался в Багдаде самой просторной пустующей резиденцией, кроме дворца Сулеймана, где расположился царь Шахрияр, и самого дворца Золотых Ворот, который, как ей известно, был предложен гостям в качестве резиденции и отвергнут, не из-за разрухи — былой славы дворец не утратил, предложение считалось великой честью, — а потому что Шахрияр настаивал на размещении поближе к «брату-государю», пребывавшему в аль-Хульде. Известно также, что в бесконечной предварительной переписке царь упорно требовал для нее разрешения ходить обнаженной в купальни: чисто рациональный обычай — красивые одежды и украшения в банях пачкаются и тускнеют, — который, на ее взгляд, доставлял ему редкое сексуальное наслаждение, безусловно, усиленное мыслью о том, что подобная дерзость не принята в куртуазном Багдаде. Она его даже поддразнивала: «Не опасаешься, что мужчины увидят меня обнаженной?» «Пусть лучше тысячи мужчин увидят тебя обнаженной, — отвечал он, — чем ты увидишь единственного обнаженного мужнину».

Ведущую от дворца улицу вдоль канала Махди освещали пропитанные нефтью факелы, мерцавшие на ветру. Впереди шли три легко одетые прислужницы с ароматическими свечами. Позади следовали два статных евнуха с обнаженными мечами. С окрестных улиц выставили всех, кроме постоянных жителей, все ставни были закрыты, проходы перекрыты, патрули шурты следили, чтобы никто не оскорбил ее чести. Будто это действительно ее волнует. Даже сейчас краем глаза видно, что стража на прилегающих улицах бодрствует в надежде подглядеть украдкой, запечатлеть ее образ в запретной сокровищнице памяти. Она мельком увидела силуэты таращившихся на нее мужчин, услышала ироническое замечание: «Багдад изменился!», потом топот зазевавшегося стража, спешившего разобраться. Чувствовала на себе испытующие взгляды сквозь щели в ставнях, воображала глухие мольбы и упреки, ощущала биение смятенных сердец.

На перекрестке с улицей Торговцев лошадьми прохладный ветерок развеял жару, приятно щекоча кожу. Свернули налево, спускаясь по склону холма, плотно застроенного домами, напоминавшими чрезмерно выросшие зубы. Внизу рядом с рынком Худаир, где торговали редкими китайскими товарами и водой в кувшинах, стояла баня Ибн Фируз, выбранная из семи тысяч других за несравненное великолепие внутренней отделки. Шехерезаду не интересовали красоты — хотелось окунуть усталые кости в горячую воду, попариться, подставить тело ласковым язычкам струй, смыть с себя грязь, накопившуюся за четырехмесячную одиссею.