Энтони О'Нил - Шехерезада

Возвращаясь из дворца, Абуль-Атыйя поливал своего впервые выдуманного нищего градом проклятий, ибо фактически эта история имела более глубокий смысл: счастье как иллюзия счастья, отказ от мечты, разлагающая радость зависти — что-то вроде того, он даже сам не знал, — но, безусловно, не ода амбициям. Его не поняли, потому что рассказ — неподходящий жанр, банальный, прозаический. Он покорно и трудолюбиво сочинил целый цикл, хотя стряпать рассказы удивительно легко, и единственное извращенное удовольствие доставляла лишь их неизменно ложная интерпретация. Вот почему по прошествии времени, когда энтузиазм халифа угас, Абуль-Атыйя и другие отказались от этого жанра, вновь обретя свободу, и вернулись к стихам.

Команда углублялась в пустыню, солнце дугой шло за ними, брызжа лучами. Одним прищуренным глазом Маруф углядел на северном горизонте растянувшуюся цепочку фигур, и Касым подвел спутников ближе, так что можно было различить девять-десять верблюдов, на которых сидели мужчины в серовато-коричневых одеждах. Он жестом приказал команде молчать, как делал в ночном море, прислушиваясь, не приближаются ли пираты. Незнакомцы тоже остановились вдали, настороженно оглядываясь. Наступил напряженный момент.

— Заметили нас, — сдержанно бросил Касым.

— Они давно нас заметили, — сказал Юсуф, — теперь просто гадают, почему мы осмеливаемся за ними следить.

— Это не похитители.

— Нет. Бедуины.

Путники по-прежнему присматривались друг к другу.

— Я готов с ними встретиться, — объявил Касым. — Запросто одолею.

Однако бедуины, как будто услышав его и решив в стычку не ввязываться, сразу двинулись дальше, больше не оглядываясь.

Касым тут же надулся.

— Удрали, — заключил он с язвительным презрением, поглядел вслед каравану, убеждаясь, что он уже не повернет, после чего направил свою верблюдицу на запад.

С одной стороны, утешительно встретить в пустыне других людей. Но прошло уже два дня, становилось все жарче, а никаких связников все еще не было.

— Говорят, бедуины спят редко, — обратился Зилл к Исхаку, — засыпают лишь во время дождя.

— Бедуинам некогда видеть сны.

— Тем не менее они любят поэзию.

— Их поэзию портят досужие переписчики, — многозначительно заметил Исхак. — Романтизируют до неузнаваемости.

— У них есть народные легенды…

— …пословицы, байки, как в любой другой культуре. Только они почти не выносят фривольных рассказов.

— Ты говоришь так, как будто путешествовал с ними.

— Знаком с теми, кто путешествовал.

— С Абу-Новасом?

Всегда неприятно слышать это имя.

— Я практически незнаком с Абу-Новасом.

— Но, по-моему, ты намекал на какие-то свои связи с Надымом.

— Действительно?

— И на знакомство — по крайней мере на прежнее — с Абу-Новасом.

— Абу-Новас слишком увлечен развратом и винопитием, ему не до тесной дружбы.

— Гарун аль-Рашид оспорил бы твое утверждение.

— Халиф питает слабость к ярким краскам.

Зилл улыбнулся:

— Бедуины говорят: «Живи и не думай о том, что жизнь имеет свой предел».

— Неужели ты серьезно винишь бедуинов в прегрешениях Абу-Новаса?

— Бедуины приспособились к среде своего обитания. Возможно, Абу-Новас просто к своей приспособился.

Исхак понял подтекст.

— К чему ты, собственно, клонишь? — спросил он. — Предлагаю сейчас объяснить откровенно, пока ничего не случилось.

Зилл проявил не типичную для себя осмотрительность.

— Наверно, стараюсь получше понять… почему ты оставил Багдад.

— Я излагал тебе свои соображения насчет Багдада.

— Уехал, чтоб вновь обрести чистоту…

— Не затем, чтобы снова ее обрести. Просто уехал.

— Не могут же все стать аскетами.

— В один прекрасный день, — угрюмо изрек Исхак, — Аллах всех нас сделает аскетами.

Они ехали молча на грандиозный, пугающе багровый закат — приглушенный в Багдаде сотнями тысяч теней разной величины и оттенков, а в море кружившийся и игравший на волнах, — который здесь жестоко пылал перед ними, вызывая головокружение, заливая пустыню светом. В этом свете озарения Исхак постепенно понял причину робости Зилла и скрытый смысл вопросов. Но вместо потрясения он испытал только странное удовольствие от собственной сообразительности, чувствуя, что неподъемный груз безболезненно снят с его плеч.

— Вор… сказал тебе, кто я такой, — неожиданно прошептал он.

Зилл нерешительно поколебался, хотя тоже испытывал облегчение:

— Да.