Энтони О'Нил - Шехерезада

Он систематически подвергался остракизму — по крайней мере сам так думал, — но объяснял свою отверженность неподкупной принципиальностью, вплоть до того, что стал стремиться к одиночеству, запрещая самому себе пятнать свою чистоту. Незадолго до его бегства из города византийский император Никифор предложил обменять военнопленных на какого-нибудь известного поэта, и Гарун аль-Рашид действительно пытался уговорить его послужить платежным средством. Абуль-Атыйя отказался из принципа, зная, что Абу-Новасу такого предложения не сделано: халиф фактически поощрял эгоизм, желая с выгодой воспользоваться альтруизмом. Но ему было также известно, что недоброжелатели даже в этом увидят добавочную причину бегства из Багдада — обиженный ответ на оскорбление со стороны халифа, — точно так же, как пес Юсуф прямо в, лицо обвиняет его в сознательном противопоставлении себя Абу-Новасу, словно вся его жизнь вертится вокруг соперничества с беспутным конкурентом. Впрочем, удивляться нечему. Допустим, думал он, псы признают людей хозяевами, но всегда оценивают их мотивы исключительно с собачьей точки зрения.

Когда солнце достигло зенита, Касым объявил привал в тени редких колючих кустов. Юсуф нашел среди провизии очищенное масло, принялся снаружи смазывать бурдюки с водой. Касым раздраженно спросил, что он делает.

— То, что говорил бедуин.

— Делаешь все, что велел бедуин?

— По-моему, надо ценить его опыт, — ответил Юсуф и поспешно добавил: — Точно так же, как в море мы ценим твой.

Касым хмыкнул.

— Жарко, — признал он. — Но жара пройдет.

— Не уверен. Теперь мы в настоящей пустыне.

— Пройдет, — настаивал Касым. — По небу вижу.

Юсуф вместе с прочими быстро взглянул на небо и не увидел никаких оснований для оптимизма.

— И все-таки, — продолжал он, — думаю, надо отныне лица обвязывать.

— Будет только еще жарче.

— Зато кожа на солнце не обгорит.

— И ветер обдувать не будет.

— Ветра нет.

— Есть. Сам сейчас чувствую.

— Он веет из песчаной топки.

— Ветер есть ветер.

Юсуф замолчал, довольствуясь тем, что его хотя бы слышали остальные.

— Верблюдицы страдают, — заметил Зилл. — Седла спины натерли. И камни все острее. Что шейх говорил?

— Надо обмотать ступни тряпками, — напомнил Юсуф.

— А где тряпки взять, — насмешливо фыркнул Касым, — когда ты все на себя намотаешь?

Тем не менее, когда он отошел по нужде, Зилл с Юсуфом тайком проделали операцию, срезав с ног всех верблюдиц, кроме упрямой Сафры, ошметки содранной кожи. Вернувшийся Касым, оттирая ладони песком, обнаружил, что Зилл сбрызгивает водой голубей.

— Теперь на птиц воду тратишь? Любо-дорого посмотреть.

— Они уже изжарились, — объяснил Зилл. — Я не уверен, что долго протянут.

— Может, назад повернем, только чтоб их спасти?

— Может быть, чтобы самим спастись, — вставил Юсуф, чего вроде и ждал капитан. — Нельзя же так дальше идти, никого не встречая.

— Мы еще даже не начали.

— Надо поскорей колодец найти. И эти указания мне не нравятся.

Касым сплюнул в сторону:

— Думаешь, нас сюда зря послали?

Юсуф сморщился:

— А ты сам как думаешь?

Касым, захваченный врасплох, переступил с ноги на ногу.

— Нет, конечно, — с максимально возможной уверенностью заявил он. — Они не дураки.

— И все-таки мы пока никого не увидели, ни единой души. Как они нас найдут? А вдруг мы вообще идем не туда, куда надо?

— Теперь сомневаешься в моем искусстве ориентироваться на местности? — Для Касыма это было последним оскорблением.

— Просто думаю, откуда им известно о твоем искусстве навигатора.

— Назад не повернем, — буркнул Касым. — Погода переменится. Переменится, вот увидишь.

Однако уверенный тон звучал вымученно, вовсе не соответствуя усиливавшейся жаре.

Исхак наблюдал за тихим отступничеством Юсуфа, по мере того как ненасытная гордость капитана проглатывала, переваривала и извергала все возражения. Именно так подводные течения подхватывают подобные доводы, уносят далеко от намеченной цели, или, хуже того, принимают их за осколки несущественных примечаний, за мелкую ложь, отрицая существование осыпавшейся скалы, незаметной на расстоянии вытянутого большого пальца. Мальчик Зилл молча претендует на победу в их споре насчет хурафы, поскольку сам слегка просчитался, прибегнув к байке для иллюстрации опасности баек. Однажды Гарун аль-Рашид по очередному импульсивному побуждению приказал придворным поэтам вложить свой талант в сочинение занимательных сказок и анекдотов, и Абуль-Атыйя первым делом рассказал о нищем, который каждое утро по пути на рыночную площадь проходил за милостыней по чисто выметенному переулку мимо хорошо знакомого дома, каждая деталь которого, от затянутых сетками окон до резных подоконников и света внутри, грела и утешала душу. Решив покончить с попрошайничеством, он попытался найти счастье в торговле, провел долгие годы в тяжких трудах на море, на больших дорогах и со временем вернулся в Багдад умудренным богачом с единственной последней целью: почти в тот самый чистый переулок и за большие деньги купить там себе дом. Он добился этой цели и купил дом, но не тот, которым любовался когда-то, а стоявший напротив. «Понял! — радостно воскликнул Гарун, осыпав его динарами. — Нельзя преуспеть, не имея амбиций!»