Энтони О'Нил - Шехерезада

— Ты ждешь их так скоро?

— Не люблю ждать.

Она позволила себе улыбнуться.

— Тем более надеюсь на скорое явление Халиса.

— Тогда, может быть, спросишь себя, быстро ли идет твой Халис. Может быть, я убью тебя завтра.

— Не поверю, Хамид.

— Или брошу в разрушенном городе, который тебе, по твоему утверждению, хорошо известен. Или уведу как заложницу на край света и буду угрожать тебе каждую ночь до конца твоей жизни. Готов к этому твой царевич? Подумай, далеко ли зайдет он ради твоего спасения? Поверь, меня не так легко покорить, как царя Шахрияра.

— Халис меня никогда не оставит, — уверенно заявила она, но Хамид уже растаял во тьме. — Хамид? — окликнула Шехерезада и вскоре разглядела силуэт своего похитителя, который распростерся на земле, обхватив руками голову, и энергично жевал, втайне испытывая облегчение.

— Хамид! — снова позвала она. — Можно мне теперь поспать?

Ответа не последовало. Видно, у него всегда имеется травка, которую он просто решил приберечь, поэкспериментировать, проверить, как будет реагировать на нее без наркотика.

Она улыбнулась, ибо теперь причина злости выяснилась окончательно, ревность возбуждена в полной мере, а его уверенность можно истолковать как последнюю попытку сдержать свои желания, как последний барьер, специально поставленный для их преодоления. Конечно, для спасения этого мало, но признак многообещающий. С вновь обретенной уверенностью можно переходить к следующему этапу, на котором необходимо создать страстную атмосферу, говорить заговорщицким, понимающим шепотом, стать его исповедницей. С Шахрияром этот этап успешно завершился лишь через два года.

Ее бесконечно угнетала вынужденная необходимость постоянно рассказывать сказку. Раньше она выдумывала разнообразные приключения сотен героев, бесчисленные истории, сплетала запутанный клубок рассказов внутри. А теперь связалась с единственным сюжетом об обесчещенном эфиопском князе Халисе, и чтобы растянуть на несколько месяцев историю его поисков с бесконечными неудачами и осложнениями, ей придется напрячь всю фантазию и продолжать испытывать терпение Хамида.

Раскинувшись на подушках, закрыв глаза, она припоминала собственных прославленных героев — частично родившихся из слухов о конкретных людях, угаданных человеческих качеств, стереотипных мифов, жизненной необходимости рассказывать сказки, — думая, что при всей фантастичности они столь же реальны, как живые люди. Вымышленные персонажи, сотканные из воздуха и отчаяния — Аладдин, Анис аль-Джалис, Синдбад-мореход, — были любимы не меньше, чем дети по плоти и крови. Действительно, у них много отцов, не ведающих о своем отцовстве, но именно она рожала их в муках, выкармливала, ставила на ноги, до сих пор не способная побороть инстинктивную материнскую заботливость и ответственность. И теперь, спустя много лет после принятого решения об отказе от деторождения, не сумев избежать случайного насилия, она вынуждена произвести на свет последнего героя, с которым уже ничего невозможно поделать, только питать к нему — Халису — еще больше любви стареющей матери к новорожденному сыну. И хотя сейчас особенно остро чувствуется связующая пуповина, груз ответственности облегчает сознание, что и он за нее отвечает, обещает найти и спасти. Надо отбросить сомнения, полностью подчиниться ему, чтобы он завладел ее воображением и вложил в уста рассказ о своей судьбе.

Мысль была соблазнительной, и в последний момент перед сном Шехерезада дала ей полную волю, испытав чуть ли не сексуальное наслаждение.

Вынырнувший из темноты Хамид властно стоял над ней, слыша ее вздох, в ответ чувствуя сильное возбуждение, и раздумывал… Он готов был убить ее раньше условленного срока, но не столько из-за до сих пор не явившихся курьеров с выкупом, не столько для того, чтобы оградить ее от Саира, а чтобы не полюбить сильней прежнего.

асым ковырял в плотно забитом пылью носу, стараясь показать, будто совершенно спокоен. Монотонность пустыни притупляла ощущения, воздух душил при всей необъятной шири. До боли знакомое звездное ночное небо казалось чужим. Он обычно с презрением относился к картам, навигационным указкам, розам ветров, эхолотам, полагаясь на инстинкт и самопровозглашенное непогрешимое чувство ориентировки. А пустыня как бы насмехалась над ним, унижала. Он понял, что точно не знал, куда направлялся, а это нестерпимо.