Энтони О'Нил - Шехерезада

— Непоследовательность, Хамид?

Он сморщил нос, фактически радуясь возможности увильнуть.

— Например, герой назвал тебя по имени, раньше его не зная.

— Не помню, будто я когда-нибудь говорила, что он не знает моего имени.

— Почему ж никогда его прежде не произносил?

— Возможно, из скромности, Хамид.

— Он его просто не знал — никогда, — да и сейчас не знает.

Замечательно. Хамид покорно скушал чудесные посохи, магнитные острова, летающих жеребцов, джиннов ростом с гору, но не переваривает никаких неувязок. С Шахрияром было то же самое: доверие к ее рассказам подрывала не фантастика, а непоследовательность. За три с лишним года она не раз путалась, особенно повествуя о волшебной книге, где главный герой тесно связан с прежними абсолютно забывшимися событиями. К счастью, навеки преданная Дуньязада отвлекала Шахрияра от слишком проницательного анализа.

— Говоришь, что он знает, где ты?

— К чему ты теперь клонишь, Хамид?

— Ты сказала, будто твоего героя известили о том, где тебя держат. Если он это знает, то и ты тоже знаешь.

— Не обязательно.

— Значит, сама не знаешь, где находишься?

— Я этого не говорила. Ты ведь не откажешь мне в сообразительности?

— Значит, знаешь?

Она прикусила губу.

— Признавайся, сука, — прохрипел он.

— Ты меня убьешь, Хамид, если признаюсь, что знаю?

Он подозрительно посмотрел на нее:

— Тебе кто-то сказал?

— Неужели ты думаешь, будто я не узнала росписи на стенах, письмена на кирпичах?

— Саир проболтался? — сверкнул Хамид глазами.

— Ничего он мне не говорил, — честно призналась она. — Действительно считаешь меня дурочкой? Я умею логично мыслить, знакома с детальными картами. Разумеется, знаю, где я нахожусь. Очень умно прятать меня здесь. Тут легче всего укрыться, ты весьма практичный мужчина. Вдобавок справедливо и с поэтической точки зрения. По всему видно, ты человек образованный.

— Тогда скажи мне, где ты.

Шехерезада игриво рискнула.

— Скажу, когда придет Халис, — лукаво улыбнулась она, быстро отбросив былое раздражение.

— Сначала ему надо убить джинна, — мрачно заявил он, мигом вернувшись к враждебному тону.

— Почему ты на меня так злишься, Хамид? В чем причина?

Он шумно втянул носом воздух.

— Если ты наковальня — страдай, если молот — заставляй страдать другого.

— Неподходящая философия для образованного человека, — с материнским упреком заметила она.

— Философия для царей.

— Для тиранов, Хамид.

— Или для тех, кто старается выжить.

— Для тиранов, Хамид, поверь мне, я знаю. А тиранов ждет крах.

— Всех нас ждет крах. Сильный радуется скачке.

Она вздернула брови:

— Думаешь, у тебя нет слабостей, Хамид? Вообще никаких?

— Слабостей? — Он как будто ждал такого вопроса, огрызнувшись: — Травка открывает все двери. Это не слабость.

— Я вовсе не то имею в виду, Хамид.

— Именно то.

— Я сама ела орехи анакардиум [64] Анакардиум — то же, что кешью (Прим. ред.). , чтобы заснуть, Хамид. Иначе вряд ли продержалась бы тысячу и одну ночь. У тебя есть сейчас с собой травка, Хамид? Не поделишься?

Прячась в тени, он тяжело дышал и молчал, а Шехерезада проклинала себя: она специально планировала приключения Халиса с учетом привычки Хамида, но не учла, что со временем его запасы гашиша могут иссякнуть, он придет в дурное расположение духа и станет несговорчивым. И с Шахрияром бывало такое — отказываясь от вина, он становился особенно раздражительным и придирчивым. Для предупреждения подобных взрывов сказительница должна обладать чуткостью матери, непрерывно и незаметно переходя от буйных фантазий к циничному реализму, от легкомыслия к трагедии и обратно, через полный спектр эмоций и манипуляций. При этом необходимо постоянно приспосабливаться, впитывать настроение слушателя, как цветок всасывает из земли питательные вещества, выпаривать в воображении химические составляющие, вливать ожидания в душистые слова, анализируя, какие ароматы вызывают наиболее благоприятную реакцию, подбирая оптимальную комбинацию — возбуждающую, но в меру. Задача осложняется тем, что у нее единственный слушатель — один человек гораздо взыскательнее, он не подвластен изменчивым настроениям толпы, — и Шехерезада сейчас особенно нуждалась в помощи Дуньязады, чей заразительный смех, изумленные вздохи, точно рассчитанные восторги поколебали бы самого предубежденного критика. Без преданной сестры ей приходилось играть роль марионетки в собственной пьесе, притворяясь, будто понятия не имеет о дальнейшем, балансируя на грани опасной неубедительности.