Михаил Ишков - Валтасар

Служанка рассказала, что вчера между воротами Гишшу и воротами Забабы рухнула часть внешней городской стены. То ли подмыли ее последние два обильные паводка, то ли никто за эти годы не удосужился подремонтировать Немет-Эллиль, только случилось неизбежное. Что построено, то должно упасть. Так было и так будет. Как реки текут в море, и не переполняется оно, потому что все возвращается на круги свои, так и творенья рук человеческих должны пасть, ибо красуйся они вечно, не нашлось бы на земле свободного места, где можно было бы поставить ногу.

Род уходит и род приходит, а верхний мир пребывает вовеки. Восходит солнце и заходит солнце и вновь спешит к месту своему, где оно восходит. Все возвращается на круги свои. Так говорю я, все повидавший Нур-Син.

Записи наби Иеремии достались мне после смерти уважаемого Рахима, прозванного Подставь спину. Знайте, любопытные, что умение подставлять спину под тяготы общего груза, во исполнения долга перед государем, а также на потребу благосостояния семьи — любезное богам бремя. Без него трудно выжить, выстоять, сказать самому себе — меня гнули, но не сломали. Так тамариск убеждал пальму — сколько не ходи ветер к югу, сколько не буйствуй на пути своем, но сменится ветер и помчится к северу. Ветер возвращается на круги свои, как речные воды, устремившиеся в море, возвращаются к истоку, ибо как иначе были бы полноводны потоки, орошающие верхний мир?

Умер Рахим в одночасье, на пороге дома в день траура и светлой радости. В месяц абу новым правителем вавилонян по воле богов стал зять славного Навуходоносора полководец Нериглиссар. В те поры я был приближен ко двору и, хотя мой покровитель, царский голова Набонид, уроженец Харрана, впал в немилость и на ненадолго ушел в отставку, меня новый царь некоторое время держал подле себя, пока его сын и наследник Лабаши-Мардук не настоял, чтобы и меня, «собаку и прихвостня Набонида» убрали из дворца.

Я покинул царский музей и утешил моего отца, славного Набузардана, разрушителя храма в Урсалимму, которому новые власти тоже предписали закрыться в четырех стенах и без особого разрешения не выходить на улицу, ибо на «сыновьях его кровь сына Навуходоносора, царя Амель-Мардука».

Старик отложил привезенное из Египта, тростниковое перо, некоторое время сидел, посматривал в оконный проем, сквозь который в комнату проникал утренний свет, печалился. Задул лампу — комната наполнилась робкими рассветными сумерками.

Светало на глазах. Скоро встало солнце, его лучи окрасили стены домов резким оранжевым цветом. Воздух затрепетал, заколебались дали. Открылись разрушенные строения, часто, грудами мусора и щебня перегородившие улицу. Их было много. С ярусов Этеменанки, где когда-то селились соколиные семьи, теперь громадной стаей поднялось воронье и неспешно, ордой двинулись в сторону окружавших город полей и садов.

Нур-Сину припомнилось, как сразу после переезда в городской дворец маленький Валтасар всполошил стражу, придворных и самого Амеля-Мардука. Ранним летним утром мальчишка вышел во двор со своим охранником Рибатом, отцом Луринду, взобрался на крепостную стену и принялся расстреливать из лука ворон, отдыхавших на башнях. Шум поднялся небывалый, стража не могла ничего поделать с расшалившимся юнцом, а тот, выхватывая у Рибата стрелу за стрелой, казнил ошалевших, каркающих птиц. Сам правитель в домашнем халате выскочил на подворье. Вид его не предвещал ничего доброго. Губы подрагивали, пальцы сжаты в кулаки. Полумертвый от страха начальник стражи объяснил ему, что «мальчишка, видно, сошел с ума».

Амель-Мардук молча махнул рукой Валтасару — спускайся, мол! Тот сбежал во двор, без всякого страха глянул на раскрасневшегося, сопящего царя, спросил первым.

— Сможешь попасть?

Он указал на усаживавшихся на крепостные зубцы птиц и протянул царю лук.

Амель хмыкнул, принял оружие, наладил стрелу, прицелился и выстрелил вверх. К радости мальчишки одна из ворон, пронзенная в середине туловища упала на плиты. Валтасар захлопал в ладоши.

— Молодец! Тебя ждет награда. Я попрошу своего брата, царя Амеля-Мардука достойно одарить тебя.

Амель-Мардук захохотал басом, во весь голос, потом бросил лук и принялся хлопать себя по ляжкам. Начальник охраны позволил себе изобразить сопутствующую улыбку. Только Рибат, огромный, широкоплечий, спокойно взирал на веселящихся царевича и правителя.

Наконец Амель-Мардук заявил.

— Я и есть царь. Ты больше не буди меня в такую рань. Я назначу час для стрельбы.