Михаил Ишков - Валтасар

Во второй половине дня Амель-Мардук обошел со свитой дворцовые кумирни и лично возложил к изваяниям покровительствующих Вавилону богов хлеб, головки лука и чеснока, окропил их темным пивом. Не поленился посетить усыпальницу деда Набополасара и отца и уделить им немного пшенной каши и мяса. В первый раз решился прийти к их могилам и спросить предков — на верном ли он пути? Прислушивался долго, однако в душе было пусто и гулко. Неожиданно в памяти прорезалась игривая песенка, которую в те дни распевали в вавилонских кабаках: «Куда суешь ты руки, неугомонный?..»

Мелодия была не ко времени, но Амель-Мардук здраво рассудил, что, может, подобная игривость, уместна? Стоит ли умничать под взглядами отеческих богов, с нетерпением ожидающих, когда же он расправится с замыслившими злое.

Напевая про «неугомонного», он направился в свои покои. У дверей спальни приказал не беспокоить его по пустякам. Пусть тот, кто явится сообщить о главном, воскликнет: «Свершилось, государь!»

Непременно «свершилось, государь», — иначе он прикажет наказать посланца. Поразмыслив, решил послать приглашение первой супруге — пусть она станет свидетельницей великого события, потом раздумал. Что за свидетель из женщины! Потом начнут шушукаться в гареме, все переврут, начнут хихикать и насмехаться. Нергал их побери! Следует позвать кого-нибудь из серьезных, государственных мужей, чтобы тот мог дать совет, подсказать.

Он подошел к двери и приказал привести Седекию.

Пророка привели не скоро — тот сначала пытался отговориться, ссылался на нездоровье, потом начал отбиваться, однако воины-сирийцы, откровенно недолюбливавшие мелочного, придирчивого старика, подхватили его под руки и поволокли на царскую половину. Седекии осталось только покориться судьбе и поджать ноги.

По знаку царя, Седекию усадили в кресло. Он и здесь порывался встать, принялся ощупывать подлокотники, однако услышав голос правителя, сразу затих. Царь махнул рукой, стражники вышли. Все равно беседа не складывалась. Пророк отвечал невпопад. Он все прислушивался, словно ждал чего-то, потом к изумлению Амеля-Мардука попросил темного пива, сразу осушил полный кувшин и быстро осовел.

Скоро за окнами спальни смерклось, во дворец вползала дремотная тишина. Ни вскрика, ни звона оружия, ни ударов в большой войсковой барабан…

Ожидание утомило царя. Он поудобнее устроился в мягком кресле, смежил веки и погрузился в сон.

Набонид, расположившийся в своих дворцовых апартаментах, отдал последние приказания посвященному во все детали заговора писцу, выпустил его через тайный ход и подошел к окну. Проем выходил на административный двор. Прямо угадывались глухие стены дома стражи, впритык к ним были пристроены громадные казармы, в которых размещались сирийцы и греки. За ними складские помещения. Выше, заслоняя потускневшее небо, громоздилась цитадель, куда сейчас, должно быть, втягиваются воины Рахима. Башни темными угловатыми глыбами нависали над тем местом, где были устроены ворота, ведущие на парадный двор. Там в темноте уже должны таиться его люди с кинжалами в руках. Им приказано с тыла помочь отряду Рахима захватить ворота. Другие запрут в казармах греков и сирийцев. Конечно, если чужаки попробуют вырваться из западни, они сумеют разбить двери и выбраться во двор, но, судя по последнему, заполненному умолчаниями разговору с Никандром, греки особого рвения в эту ночь демонстрировать не намерены, а с сирийцами воины Рахима и Нериглиссара разберутся быстро.

Пронзительные вопли со стороны служебных ворот разорвали настороженную, хлипкую тишину. Следом под окном замелькали факелы, взад и вперед забегали люди, по верхам крепостных стен стража тоже понесла огни. Набонид поднял руки ладонями вверх и обратился к молоденькому, едва проклюнувшемуся на небесах месяцу.

— К тебе взываю, Всевидящий! Твоей волей живу, твой удел оберегаю…

Он долго что-то бормотал, потом отер лицо, решительно повернулся, облачился в панцирь, надел и застегнул налокотники и поножи, натянул каску и направился в спальню, из которой был проделан ход в одну из крепостных башен, охранявших главные ворота. Там его поджидали два самых верных, доказавших свою преданность раба. На всякий случай. Об этом ходе не знал никто во дворце. Даже Навуходоносор не догадывался, что его секретарь имеет возможность в любую минуту незаметно выбраться из дворцового комплекса.

Рахим и его люди через чуть приоткрытые внешние подсобные ворота медленно, один за другим, вошли в накопитель. Как только весь отряд втянулся внутрь, внешние створки сомкнулись. Оказавшись перед запертыми внутренними воротами, ведущими на главный двор и обнаружив, что створки, через которых их пустили в каменный мешок, сошлись, заговорщики первым делом тоскливо и истошно завыли. На приказание сдаваться они ответили нестройными криками, что повинуются, затем взмолились о пощаде. Закричали, что всегда были верны великому царю. Выли так искренне, что Закир, прятавшийся за зубцом на верху стены, решился высунуться. — А теперь чего же? — насмешливо спросил он. — Теперь Нергал попутал, — плаксиво ответили снизу.