Иван Ботвинник - Скиф

Филипп схватил лошадь Аридема под уздцы.

— Я умоляю тебя, подари мне этого несчастного.

— Я попрошу у народа! Люди! — крикнул Аридем. — Наш гость, земляк провинившегося, во имя родных богов просит пощадить несчастного.

Толпа затихла. Бупал, тяжело хрипя, поднялся с колен. Толпа молчала. Бупал сделал шаг к всадникам. Его не тронули. Он рванулся вперед и припал к стремени Филиппа.

— Где волчонок? Сестра, я тебя спрашиваю, где волчонок?

— Девочка пошла за водой.

— Не за водой, а на свидание! Она же обула туфельки с бубенчиками! Ты плохо смотришь за дочкой, сестра!

— Господин мой…

— Я не господин. Я твой раб! До пятого десятка дожил, а все еще не женат! Не на что жену купить! Живу без ласки, без присмотра!

— Господин мой, — робко повторила Айли, — разве мои руки не служат тебе? Разве я о тебе не забочусь?

— День и ночь я тружусь у горна, чтоб прокормить тебя и маленького волка! А что не съест маленький волк, забирают большие волки! Потаскушка Анастазия ради своих любовников-римлян всех разорила! А теперь Пергамец для своих солдат последнее выкачивает. Разве иноземец будет щадить чужой народ? Подати! Налоги! То на починку дорог, то на кормлении посла, то на разбивку царского сада. — Абис ожесточенно сплюнул. — Зачем пускаешь дочь часами стоять у колодца с этим Ютурном, а? Знаешь ведь, из волчьего племени он! Сладко поет, а тебе потом дитя баюкать! Или забыла, как честные жены сбежались, чтобы побить тебя каменьями!

Айли опустила голову.

— Отец с матерью отказались от тебя, а я, безденежный юнец, взял тебя, больную, и на плечах понес в Антиохию! — Абис выпрямился, потряс в воздухе молоточком, которым набивал узоры на лежащем перед ним панцире. — А теперь мой дом не последний, знаешь ведь…

Он с гордостью оглянулся. Низкая, широкая тахта, убранная нарядными подушечками, красовалась между двух ниш. Над тахтой полыхал всеми цветами радуги яркий ковер, увешанный отборным оружием: гибкими блестящими клинками с бирюзовыми рукоятями, с надписями на лезвиях, исполненными витой чернью, дорогие панцири, кольчуги в бронзовой и золотой насечке. На маленьких столиках, приютившихся в нишах, — изваяния крылатых собачек — куршей, щенков орлицы и божественного Пса Сириуса. Пусть забывшие совесть вельможи чтут бесстыдных греческих богов, а Сирию пахарей и бедного городского люда оберегают только родные боги — курши!

— Трудом и терпением достиг всего, сестра! И волчонок, смею сказать, одет не хуже других девиц. Кто на гулянии скажет, что наша Шефике — сирота, племянница простого оружейника? И я не хочу, чтобы волк снова осквернил мой дом!

— Он же не легионер, — тихо возразила Айли. — Он воин царя Аристоника.

— Что волк, что Пергамец! Все они — те, что шатаются по чужим странам, — разбойники! Пойду пригоню волчонка. Давай скорей палку! Где моя палка, тебя спрашиваю?

— Чего ты расходился, сосед? И зачем тебе понадобилась палка? — несколько ремесленников, с шумом сбрасывая у порога обувь, вошли в дом Абиса. — С кем это ты воюешь?

— Ах, друзья, женщины доведут! Трижды блажен тот, кто не женат и не имеет сестер!

Айли, прикрыв лицо узорным платочком, быстро расстелила посреди комнаты алое покрывало, подкинула хворосту в очаг и принялась готовить угощение. Ее тугие кусочки теста, варенные в курдючном сале, слыли самыми вкусными по всей кузнечной слободке. Пусть мужчины толкуют о делах! Ее дело попотчевать гостей-на славу!

Зоркий глаз Айли подметил среди посетителей не только соседей, оружейников и медников, но и ткачей, и даже двух башмачников, пришедших в дом Абиса с другого конца Антиохии.

Мужчины толковали о чем-то возбужденно, но не гневно. Наоборот, гости радовались. Молодой длиннорукий ткач громко рассказывал:

— Указ царя Аристоника Третьего глашатаи читали на базарной площади в торговый день, чтобы приезжие люди могли разнести весть по всей Сирии.

— И что же в этом указе? — Абис вскинул голову.

— А вот что, — ткач торжественно поднял руку. — Первое: все, кто трудится сам или со своей семьей, освобождаются от налогов, податей и других денежных поборов на два года. Второе: запрещается держать свыше десяти работников, а работники в дозволенном количестве приравниваются к сыновьям хозяина и после его смерти получают долю наследства, равную с детьми покойного.

— Теперь каждый сам себе господин! — воскликнул молодой ткач.

— Много доброго сделал Пергамец для нас, — внушительно проговорил седобородый старейшина оружейников. — А ты, Абис, хулил его!