Карин Эссекс - Клеопатра

— Кровь моего супруга на твоих руках, римлянин! — выкрикнула в ответ Береника. — Пусть боги сделают так, чтобы тебя постигла столь же несчастливая судьба!

Никто из власть имущих не вмешался, чтобы прекратить эту перепалку. Клеопатра видела, что судья просто наслаждается бранью, его улыбка сияла, словно изогнутое лезвие ножа.

— Довольно, — произнес наконец царь. Он встал, глядя на Беренику и обвиняюще указывая на нее перстом. — Сама душа твоя запятнана кровью твоего супруга. Его кровью и кровью многих других. В твоей душе никогда не было места верности. Ты говорила, будто предана своей мачехе, утверждала, будто любила ее всю жизнь, но, когда эта женщина стала тебе неугодна, ты покончила с ней. Я никогда не прощу Теа и никогда не прощу тебя. Я не могу слушать тебя, дочь. Ты произносишь речи, полные вражды.

— Как будто ты, отец, можешь отличить друга от врага, — тихо произнесла Береника. Она посмотрела на Клеопатру убийственно холодным взором. — Гляди же, сестра, вот предзнаменование твоей судьбы. Ты всегда была честолюбивым ребенком. Я согрела для тебя скамью приговоренных.

Клеопатра ничего не ответила, лишь отвела глаза.

— Не слушай ее, — прошептал Архимед. — Никто из обреченных не желает страдать в одиночестве.

— Готовы ли мы вынести приговор? — спросил царь.

Береника вскинула голову и принялась хихикать, словно старая карга. Ее хриплый смех рассыпался по мраморному полу и эхом раскатывался по комнате. Клеопатра прижала к ушам ладони, чтобы не слышать этого нечестивого хихиканья, но полностью заглушить зловещий хохот не смогла. Она прижалась к плечу Архимеда, и он крепко обнял ее.

— Суд счел Беренику Четвертую виновной в убийстве Клеопатры Шестой Трифены, философа Деметрия и первого советника Мелеагра. Суд счел Беренику Четвертую виновной в незаконном захвате трона. Посему суд считает обвиняемую виновной в трех убийствах и государственной измене, и каждое из этих преступлений карается смертной казнью.

На протяжении всего оглашения приговора Береника продолжала смеяться. Когда судья умолк, она вытерла слезы с глаз и уставилась на отца с триумфальным выражением на лице. «Отвага это или безумие? — пыталась понять Клеопатра. — Кто из людей может торжествовать, будучи приговоренным к смерти за свои преступления?»

— Желает ли царевна воспользоваться правом на последнее слово? — спросил царский судья.

Клеопатра гадала, может ли отец помиловать сестру — не простить ее преступления, а лишь заменить казнь на изгнание. Береника была законной дочерью своего отца, первым ребенком царя и его возлюбленной покойной Трифены. Если бы Трифена осталась жива, ничего этого не случилось бы. Трифена, нежная, словно ягненок, интересовалась только музыкой и размышлениями. Как она могла произвести на свет Теа, по чьей вине начались эти несчастья? Теа заразила Беренику, думала Клеопатра, посеяла свои грязные честолюбивые помыслы в восприимчивой детской душе младшей сестры. Быть может, ей, Клеопатре, следует испытывать признательность к Беренике. Потому что если бы она, Клеопатра, была перворожденной, Теа обратила бы свои ядовитые поползновения на нее, и сейчас она, Клеопатра, находилась бы на том страшном помосте вместо Береники. Никогда прежде Клеопатра не думала об этом и сейчас пыталась понять, могло ли это оказаться правдой. Быть может, боги так же добры к Клеопатре, как всегда были добры к Авлету — если верить его собственным утверждениям. Подумав о матери, Клеопатра уверилась, что царь тоже вспомнил нежную душу и прекрасное лицо своей давно умершей первой жены и что это заставит его смягчить жестокий приговор.

Авлет сделал долгий хриплый вдох и вытолкнул воздух сквозь сомкнутые губы.

— Я устал от скитаний за пределами своей страны, — промолвил он. А потом обратился к Беренике, не сводившей с него дерзкого взгляда: — Утром я увижу твою смерть.

Царь встал, расправил складки просторного белого одеяния, окутывавшего его подобно облаку, и выплыл из зала.

Не желая оставаться в этой комнате вместе с приговоренной ни мигом дольше, Клеопатра схватила Архимеда за руку и побежала следом за отцом, который ждал ее за дверью. Она не оглянулась на Беренику. Клеопатра не знала, увидит ли снова сестру живой, но не желала встретить ее безумный взгляд, в котором читалось: «Теперь ты, Клеопатра, — любимое дитя царя, но ты можешь тоже попасть в опалу!»

— Отец, ты веришь тому, что Береника сказала о Габинии? — спросила она, вглядываясь в лицо царя и ища на этом лице сожаление о том, что ему пришлось обречь на смерть собственную плоть и кровь. Но ничего, кроме усталости, она не увидела. Мешки под глазами царя нависали над скулами, уголки рта опустились вниз. — Ты думаешь, Габиний все это время был ее союзником?