Карин Эссекс - Клеопатра

Царевна прекратила ласкать ягненка. В животе у нее все сжималось — то ли от голода, то ли от горечи клятв, принесенных ею минуту назад, то ли от отвращения к тому, что она должна сделать с этим малышом.

— Царевна выглядит несколько нездоровой, — заметила жрица.

Краска стыда залила щеки Клеопатры. Она не сумела скрыть свои чувства от этой женщины. Так не годится. Ни один человек из народа, даже жрица богини, не должен читать ее мысли. Она должна быть более загадочна, нежели любой мистик. Клеопатра отвела взгляд от жрицы и, не медля ни мгновения, оттянула назад голову ягненка. Не обращая больше внимания на мягкое прикосновение его шерстки к пальцам и на последнее протестующее меканье, провела ножом по его горлу. Убивать оказалось нелегко. Ей потребовалось приложить куда больше силы, нежели она ожидала, чтобы взрезать мягкое горло ягненка, стараясь не слышать его предсмертного крика и не видеть потрясенного выражения на мордочке. Кровь брызнула из шейной вены с такой силой, что жрице пришлось выдвинуть чашу вперед, дабы собрать ее. Клеопатра смотрела, как кровь стекает в чашу, подобно длинному алому языку. Она уронила тушку и стала смотреть прямо перед собой, не желая встречаться взглядом с открытыми безжизненными глазами животного.

Проклятье Габинию. Проклятье Помпею. Рабирию. Цицерону. Юлию Цезарю. Всем этим властителям мира, которые причинили ее отцу и ее народу так много страданий. Этим варварам, которые заставили потомков Александра простираться ниц и лить слезы. «Богиня, святая дева, которая правит безграничными землями, взгляни на меня. Я из рода Александра, из самого высокого и благородного греческого рода. Мы твои подданные, твои избранные, твой народ. Покинь этих римлян, которые похищают у нас все: наши деньги, наши поэмы, наше искусство и самих наших богов. Разве они не называют тебя Дианой? Кто такая Диана, как не римский вымысел, опошление чего-то возвышенного, что искони принадлежит грекам? Владычица, я прошу тебя, объединись со своими собратьями-богами и защити нас, твой изначальный и истинный народ, служащий тебе».

Жрица подняла голову, завершив свою молчаливую молитву, и посмотрела в глаза царевне.

— Царевна, богиня приняла твои мольбы и твою жертву. Все, что ты просила, осуществится.

— Береника Четвертая, ты обвиняешься в убийстве своей мачехи, Клеопатры Шестой Трифены, захватившей трон, и в незаконном присвоении власти. Далее, ты обвиняешься в убийстве философа Деметрия и евнуха Мелеагра. Что ты на это ответишь? Виновна ты или невиновна?

— Мелеагр совершил самоубийство, — возразила Береника.

Ее черные траурные одеяния резко выделялись на фоне холодного мраморного помоста, предназначенного для обвиняемых. Она срезала свои каштановые локоны как погребальное приношение своему супругу, врагу государства, тело которого все еще не было похоронено. Лишенная волос, оружия и украшений, она казалась Клеопатре еще более властной и сильной, нежели прежде. Как будто обнажилась сама сущность Береники, источник ее силы.

— Это не ответ, — рявкнул на нее судья.

Клеопатра сидела рядом с Архимедом, вытягивая шею, чтобы заглянуть ему через плечо и увидеть лицо отца. Царь наблюдал за процедурой суда со своего обычного места в ложе, где его окружали те, кого Габиний именовал «самыми верными сторонниками» Авлета. В том числе — римский ростовщик Рабирий, который тут же прибыл в Александрию, дабы лично убедиться в том, что долги будут ему возмещены. Рабирий был облачен в просторные греческие одежды, нарумяненное лицо с отвислыми щеками обрамляли неуместно длинные локоны, на которых еще видны были складки от завивочных щипцов. Рядом с воином Габинием, похожим на высеченное из гранита изваяние, он смотрелся странно. Они напоминали чету давно состоящих в браке супругов, которые, старея, делались все более разными: один — толстый, неумеренно пользующийся белилами и румянами, другой — тощий, с кожей, напоминающей коричневый, грубый пергамент.

Береника склонила голову набок, словно изумленная кокетка:

— Разве имеет значения, что именно я отвечаю? Этот суд — комедия, разыгранная на потеху моему отцу. Я не стану отвечать. Я ни в чем не буду оправдываться перед этим ублюдочным царем.

— Я дам тебе еще один шанс оправдаться и спасти себя. Береника Четвертая, какие оправдания ты можешь привести суду?

Не обращая внимания на судью, Береника повернулась к царю: