Карин Эссекс - Клеопатра

Какое-то время Цезарь изучал карту. Изящные пальцы скользнули по Иудее, где Помпей посадил своего царя, и замерли на землях Египта. Он провел указательным пальцем с юга на север страны. Говорят, так течет река Нил. Потом погладил, словно кота или другого домашнего зверька. Дорогого и священного зверька, зверька, которого он хотел получить для себя. Да, безумный старый царек в кармане у Помпея. Да, много лет назад Красе пытался присоединить Египет к Риму и получил по рукам от Цицерона и консула Катулла. Но Цезарь сделает по-своему.

Цицерон. Конечно, он не станет раскрывать рот, когда Цезарь выжмет Египет как лимон. Конечно, он не станет возражать против притока новых денег в казну. А когда он сообразит, откуда все это взялось, будет поздно. Цезарь и его люди, которых он наймет за египетское золото, будут уже далеко. И когда он вернется из Галлии — победителем, а как же иначе? — народ будет петь ему хвалу и всем будет безразлично, что по этому поводу думает Цицерон.

Катон — другой случай. Когда Цезарь взял в жены Кальпурнию и отдал Юлию за Помпея, Катон обвинил их в торговле дочерьми. Позор Юлии! Позор перед ликом Венеры! Позор благородной семье Пизонов! А потом Сенат возведет над собой царя, потому что так пожелает Цезарь! И всякий раз, когда Цезарь собирался пожинать плоды своих трудов, появлялся Катон и кричал о том, что он нарушает конституцию, ослабляет Республику и злоупотребляет сенаторской властью. Катон был благочестив сверх меры, как призрак давно отмершей морали. Этот призрак рыскал повсюду и провозглашал, что правильно, а что — нет. Катон был символом прошлого, старых методов и старой Республики, о которых многие вздыхают, но которых никто не желает вернуть.

Помпей и Красе согласны: настало время избавиться от Катона, осталось только сделать это. Никто не будет плакать, если этот правдолюбец исчезнет.

— Тебя желает видеть Публий Клодий Пульхр, — объявил слуга.

И поспешно отступил в сторону, давая дорогу нетерпеливому гостю.

— Ты занят, дорогой?

Клодий был чуть ниже ростом и чуть шире в плечах, чем хозяин дома. И происходил из рода, который был чуть древнее семьи Цезаря. Его ум был так же остер, но характер непостоянен. А еще он всегда стремился быть в центре внимания. Ему было мало спокойного уважения сограждан, он мечтал о восхищении толпы и пускался во все тяжкие, чтобы его завоевать. Цезарю доводилось видеть, как этот человек был неоправданно жесток с врагами. С ним предпочитали не связываться. У Клодия имелась собственная свора головорезов, по-другому их не назовешь. Эта банда несла горе и унижение всем, кто недолюбливал Клодия. Правда, было у него и слабое место, причем чрезвычайно уязвимое. Говорили, что он любит свою сестру, Клодию, самую красивую девушку Рима. Именно она была злосчастной и ветреной Лесбией из стихов Катулла. Ходили слухи, что между братом и сестрой завязался роман, из-за которого Клодий страдает до сих пор.

— Для тебя я всегда свободен, мой дорогой друг.

Какой неожиданный гость! Цезарь уже замечал за собой, что стоит ему пожелать с кем-нибудь поговорить, как этот человек внезапно попадается навстречу. Он подозревал, что унаследовал это качество по материнской линии, которая вела свой род от самой Венеры. Цезарь махнул рукой, отсылая секретаря.

— Я как раз размышлял о нашем друге Катоне.

— Я тоже думал о нем, причем дурно. Вообще-то от мыслей о Катоне мне всегда становится дурно.

И Клодий засмеялся над собственной шуткой, сверкая острыми зубами и ероша длинные, не по моде, кудри. У него были круглые щечки и маленькие голубые глаза, которые придавали бы Клодию невинное выражение, если бы резкий смех не выдавал его коварную натуру. Цезарь часто представлял себе Клодия в постели со своей бывшей женой Помпеей. Похотливая стерва и безумец, который во время праздника нарядился женщиной, чтобы соблазнить ее. Видимо, они здорово выпили, если настолько потеряли осторожность. Наверное, это было забавно. Как и Помпей, Цезарь не держал зла на бывшего любовника бывшей жены. Помпея была красива, она вышла замуж за Цезаря, а Клодию, как всякому мужчине, хотелось прикоснуться к власти другого мужчины хотя бы через влагалище его жены.

— Мне кажется, Катон надоел даже Цицерону, — заметил Цезарь.

— Но ведь они были союзниками.

— Цицерон сказал мне, что ему претит, когда Катон притворяется, будто живет не в настоящем мире, а в вымышленной республике Платона.