Гор Видал - Император Юлиан

Войдя в палатку, мы неизменно заставали Юлиана за диктовкой. Он улыбался нам и знаком приглашал садиться, а сам продолжал диктовать, причем не было случая, чтобы он при этом сбился с мысли. Его работоспособность поражала, причем он не делал почти ничего лишнего, просто он сам занимался многими делами, которые обычно поручают секретарям или евнухам. Полностью исчерпав силы одних секретарей, Юлиан посылал за другими. Все они жаловались, что он слишком быстро диктует, и это была правда. Казалось, он предчувствовал, как мало времени ему осталось, чтобы запечатлеть на пергаменте мысли, теснившиеся у него в голове. Нам хорошо известны его знаменитые постскриптумы. Не успев запечатать письмо, он тотчас открывал его снова, чтобы нацарапать что-то, вдруг пришедшее ему на ум, и всегда извинялся: "Я пишу быстро, не переводя дыхания". К ужину пальцы у него всегда были в чернилах.

Перед едой Максим или я читали вслух Гомера, а Юлиан внимательно слушал и мыл руки в простой глиняной чашке. Еда всегда была скудной; впрочем, вкусы Юлиана в отношении пищи тебе хорошо знакомы. Поужинав с ним, мне всегда приходилось поздно ночью подкрепляться, а Максим, я уверен, являлся к ужину сытым. Иногда к нам присоединялся Салютий, для генерала человек очень неглупый, или Аринфей - этого я всегда считал редкостным занудой. Между прочим, несколько лет назад он наведался в Афины, и его вид меня просто потряс: Аринфей облысел и обрюзг. Хотя я всегда его недолюбливал, я чуть не заплакал при виде того, как обезображивает человека время. Но до слез дело не дошло: едва Аринфей открыл рот, я понял, что он все тот же. Завидев меня на приеме у проконсула, он глупо захохотал и завопил на весь зал охрипшим от битв и вина голосом: "А у меня от твоего Аристотеля до сих пор голова трещит!" Вот, боюсь, и все, что нашлось у нас сказать друг другу после того как мы не виделись столько лет - поистине целую историческую эпоху.

Я уже писал, что военные и философы редко встречались у Юлиана за столом. Однако тот вечер в Каллинике был одним из немногих исключений - два мира, к которым принадлежал Юлиан, встретились лицом к лицу.

Сидя в углу, я с изумлением наблюдал, как перевоплощается Юлиан в зависимости от собеседника. До некоторой степени все мы, общаясь с различными людьми, имеем обыкновение надевать разные маски, но Юлиан перевоплощался полностью. С галлами он был галлом - его голос становился хриплым, и он хохотал во все горло. С азиатами он вдруг становился изысканным и непроницаемым - сущий Констанций, и лишь обращаясь к кому-нибудь из друзей-философов, он снова становился собой… Собой ли? Нам не дано знать, каким был Юлиан на самом деле: стремительным гением-полководцем или обаятельным студентом, помешанным на философии. По-видимому, в нем это уживалось, но становилось как-то не по себе, когда он на глазах превращался в совершенно незнакомого человека, к тому же вызывающего антипатию.

Мое уединение нарушил Виктор: он подошел и попросил разрешения присесть. Я ответил ему идиотской улыбкой - откуда у всех нас эта дрожь в коленках при виде офицера? - и пролепетал: "Бога ради, комит". Он грузно опустился на стул; от него пахло вином, но пьян он не был.

- Далековато ты забрался от афинской Академии, - начал он.

- Да, - согласился я. - Впрочем, Галлия тоже была далеко, взять хотя бы битву при Страсбурге. - И я тут же мысленно выругал себя за похвальбу воинскими заслугами. Истинный философ избегает касаться чуждых ему сфер, всегда оставаясь в пределах своей компетенции. Но я никогда не был идеальным философом - таково общее мнение.

- Да-а… Галлия, - многозначительно протянул Виктор. Я никак не мог определить, каково его настроение и что он этим хочет сказать. Мы оба молча следили за Максимом; вокруг него собралась группа молодых офицеров, зачарованно слушавших очередные его бредни. Окладистая борода Максима была тщательно расчесана, а одет он был в халат из шафраново-желтого шелка - по его словам, дар китайского колдуна. Думаю, на самом деле он раскопал эту диковину на антиохийском базаре.

- А ты можешь заставить своих богов явиться нам? - вдруг спросил Виктор. - Вот как он? - Поскольку Виктор считал ниже своего достоинства называть Максима по имени, я ощутил к нему минутную симпатию.

- Нет, - ответил я. - Боги не удостаивают меня вниманием. Впрочем, и я не нарушаю их покой.

- Ты веруешь? - спросил он с такой страстью, что я непроизвольно повернулся и взглянул на него. Мне никогда в жизни не приходилось заглядывать в такие холодные глаза, как те, что сверлили меня из-под густых белых бровей. Все равно что столкнуться глаза в глаза со львом.