Гор Видал - Император Юлиан

Приск - Либанию Афины, октябрь 380 г.

Посылаю тебе обещанный дневник Юлиана. Мои обширные примечания к нему можешь использовать как тебе угодно. От удара я немного ослаб, но, похоже, память и способность связно излагать мысли у меня не пострадали. Некоторые примечания я надиктовал Гиппии. Их ты отличишь по почерку - он точь-в-точь как у ребенка. Поскольку она теперь мой секретарь, я плачу ей жалованье: она за грош удавится. Она до сих пор меня пилит за то, что я не сумел сколотить нам состояние, будучи приближенным Юлиана. Впрочем, ты-то разбогател задолго до того, как Юлиан стал императором. Помню, как поразил меня твой роскошный особняк в Антиохии, а ты к тому же в разговоре небрежно обмолвился, что недавно послал корабль с грузом на Крит. Повезло Симону, что у него такой богатый отец! Не сомневаюсь, Феодосий удовлетворит твою просьбу и узаконит его.

Я, между прочим, осторожненько позондировал почву среди нескольких лиц, близких ко двору. Все, с кем мне довелось разговаривать, сходятся на том, что государь, скорее всего, не позволит опубликовать книгу, в которой Юлиан будет представлен в чересчур выгодном свете. Не стоит и говорить: я помалкивал о том, что после него остались записки и дневник, но и так ясно - узнай Феодосий и епископы об их существовании, они бы не остановились ни перед чем, чтобы их уничтожить; достаточно вспомнить, с каким усердием пытаются очернить историю царствования Юлиана. Прерогатива любой власти - изображение прошлого в нужном для себя свете. Вот почему до тех пор, пока христианская империя не окрепнет, Юлиан должен исчезнуть из народной памяти или, по крайней мере, превратиться в отвратительное чудовище. Не хочу тебя обескураживать, но факты - вещь упрямая.

По правде сказать, я рад, что документы больше не хранятся в моем доме и попали в такие хорошие руки; я просто хочу предостеречь тебя от возможной опасности, так как недавно мне довелось побеседовать с самим прославленным Авзонием, который сейчас у государя в большой милости. В прошлом месяце, когда он посетил Афины, мне удалось к нему подольститься.

Авзоний невысок ростом, но держится с большим достоинством и производит впечатление человека властного. Однако стоит ему открыть рот, как от этого впечатления не остается и следа. Сразу становится ясно, что он таков же, как все мы, - неуверенный в себе, робкий чиновник, втайне обуреваемый непомерным тщеславием. К тому же он заикается. На приеме у проконсула он заявил, что рад видеть столько выдающихся интеллектуалов и государственных деятелей вместе, поскольку-де рассматривает тебя как "некий мост" между теми и другими. В ответ все присутствующие дружно завиляли хвостами, чтобы он не преминул заметить, как мы его любим и с каким нетерпением ждем от него сладкой косточки. Окончив, он взял меня за руку и заявил, что всегда мною восхищался. Что мне оставалось делать, как не воспроизвести в ответ цитату из его виршей?

- Я всегда восхищался тобою, П-П-Приск, и р-р-р-рад видеть тебя живым и здоровым.

- Я также рад тебя видеть, консул, - заулыбался я в ответ, восторженно глядя сверху вниз на эту нелепую фигурку, завернутую в консульскую мантию. Я рассыпался в похвалах его многочисленным творениям, а он - моим многочисленным умолчаниям. Все академики следили за нами с завистью, доставлявшей мне немалое удовольствие. Затем - как мне кажется, довольно удачно - я постарался свернуть разговор на Юлиана, и Авзоний сразу нахмурился:

- Нет-нет, мы этим совсем недовольны, совсем, совсем.

Я в ответ пробормотал что-то о том, как редко бывает человек довольным. Тут годится любая цитата из Софокла.

- Феодосий очень недоволен этой историей с останками. Очень недоволен. Но она настояла.

- Какими останками? Кто настоял? - недоуменно спросил я.

- Его. Юлиана. Их недавно п-п-перенесли. Из Тарса в Константинополь. По указанию императора Грациана или, т-т-точ-нее, его с-с-супруги. - Труднее всего Авзонию даются буквы "п", "т" и "с"; поставив тебя об этом в известность, я снимаю с себя обязанность сохранять его манеру речи и изложу суть нашей беседы своими словами.

Прошло немало времени, прежде чем Авзоний, спотыкаясь на каждом слове, изложил мне суть дела. Как выяснилось, твоя приятельница императрица Постумия, последняя из рода Флавиев, внезапно осознала: законность всего престолонаследия основана лишь на ее отдаленном родстве с Юлианом! Поэтому-то Постумия и заставила своего муженька Грациана перенести останки Юлиана из Тарса в константинопольскую церковь Святых Апостолов. Теперь его прах покоится рядом с матерью Константина Еленой. Могу себе представить, как ужаснулись бы они оба от такого соседства. Хотя Авзоний ничего об этом не сказал, мне кажется, Постумия и Грациан начинают осознавать истинный масштаб личности Юлиана. Как-никак они живут в Галлии, а галлы после Августа признают лишь одного императора - Юлиана. Все, кто там побывал, рассказывали мне, что о нем по-прежнему отзываются с благоговейной любовью, а простой народ верит, что на самом деле Юлиан вовсе не умер. Он спит в пещере под горой. Его охраняет дракон - герб его рода, и, если когда-нибудь Галлии будет угрожать опасность, Юлиан проснется и встанет на защиту рейнской границы. Понадобится немало усилий, чтобы вытравить эту легенду из памяти европейцев.