Дорис Лессинг - Шикаста

Нет больше поддержки, не будет.

Человек простирает руку, чтобы опереться о грубый кирпич; кладка греет ладонь, отдает принятое от солнца тепло; солнце и обожженная глина, лучи звезды и вещество земли поддерживают его. Но ум воспринимает вести смерти: воздух той же земли, смесь газов, суматошный перепляс атомов несет проклятие. Разум подсказывает: война. Была война, будет война, идет война, кирпичная кладка превратится в едкую ржавую пыль.

Она протягивает руку к своему ребенку, прижимает к себе теплое тельце и знает, что дитя растет, чтобы погибнуть в бойне, а если чудом и выживет, то останется калекой, облученным, обреченным. Смерть втискивается между ней и младенцем.

Он смотрит на дитя, думает о природе, о том, как та забавляется с загадочным набором игральных атомов, о постоянно возникающих новых видах. Он смотрит в окно и не видит природу, о которой думает. Природа растворяется, исчезает на глазах, созданные ею существа постоянно исчезают, скоро сюда придет лед… лед уже был здесь, всего каких-то десять тысяч лет назад, и он вернется… Но лед приходит и уходит, а жизнь возвращается. Лед убивает, но не искажает, не извращает сути жизни.

Она думает о животных, терпеливых и благородных, общающихся на языках, которых мы не понимаем, об их доброте друг к другу, об обращенной к нам дружбе. Она нежно гладит прильнувшую к ней кошку, зная, что животные вымирают, что их убивает людская глупость, жадность, жадность, жадность. Отравлены мысли о великих возможностях природы, и она всматривается в потомство своей кошки, выискивая признаки мутации. Не находит их, но знает, что процесс продолжается, он необратим.

Ему одиноко средь множества постоянно перемигивающихся, не обращающих на него внимания звезд, он хочет обнять ее, прижаться к ней, хочет, чтобы она обхватила его руками — но знает, что объятие это произведет на свет чудовищ.

Не одну тысячу лет стоит она у стола, нарезает хлеб, красиво укладывает на тарелку овощи, достает бутылку вина, но не может не думать, что вино отравлено, как и овощи, и хлеб. Яды цивилизации в каждом грамме живой и неживой природы. Инстинктивным символическим жестом обновления, уюта, безопасности она протягивает кусок хлеба своему ребенку, но вера теряется, ибо сознает она неведомую опасность, таящуюся в этом хлебе.

Он погружен в работу — если у него есть работа, ибо тысячи поддерживаются в неиспользованном резерве, живыми (точнее, существующими), но не изнашиваемыми, не развиваемыми, не напрягаемыми работой. Он занят тем, чем занимались многие миллионы до него, труд его вливается в коллективный труд миллионов, труд — первейшая взаимно полезная потребность… Так ли? Мысль спотыкается, глохнет. Он сомневается, она сомневается, им кажется, что они отдают свое лучшее ни за что, выбрасывают на ветер.

Он и она наводят порядок в своей уютной квартирке, перебирают груды стекла, дерева, синтетики, керамики, бумаги; переставляют какие-то жестянки, сосуды, контейнеры — «нужнейшие» вещи! Хлам цивилизации, мусор, дающий работу множеству людей, скапливающийся громадными горами, загрязняющий землю, воздух и воду. В них растет раздражение. Какая-то особо бесполезная штуковина летит в мусорное ведро. А за полпланеты от них молодая домашняя хозяйка мечтает о подобной штуковине, воображает, что именно такого украшения ее кухни не хватает для полного семейного счастья. А в уютной квартирке раздражение выплескивается друг на друга, на детей, на соседей. Ничто под их руками не поддерживает их, не связывает с природой. Он с тоской вспоминает вдруг побеги тыквы, оплетающие кучу отбросов, ее большие зеленые листья, желтые цветы, наливающиеся шары плодов, жужжащих вокруг летних мух. Ей вспомнился разбитый много лет назад на ферме керамический горшок, его яркие на изломе осколки. В ходе всей человеческой истории взгляд подпитывался созерцанием опадающих осенних листьев, возвращающихся в землю, зарастающей мхом стены, костями какого-то животного, белеющими на берегу ручья. А эти двое стоят, оторванные от земли, поднятые высоко над нею, окруженные машинами и плодами деятельности машин. Они дышат, но дыхание их зажато, ритм его сбит, ибо воздух заполнен тленом и разрушением.

Они вяло поднимают руки к стене — и из стены, из вделанного в нее крана льется прозрачная струя. Но для того, чтобы пить эту воду и даже мыть в ней руки, приходится преодолевать себя. Они знают, что вода эта уже десятки раз проциркулировала по их организмам, проходила через их мочевые пузыри. Они выставляют ведра, собирают дождевую воду, но и та отравлена химикатами.