Уинстон Грэхем - Танец мельника

— Если бы ты был мне противен, как ты говоришь, разве я стала бы так о тебе беспокоиться?

— Даже если и так, всё равно я тебе противен. Ты твердишь, что я должен был признаться человеку, с которым не знаком и пары минут! Если бы я сделал, как ты считаешь нужным, он бы схватил меня и отправил в тюрьму до конца дней!

— Но Эндрю...

— Да, я знаю, родственник. Но он твой родственник, а не мой. Откуда мне знать, на что он способен, кому проболтается? Он него несло спиртным. Я помню его в «Звонком колоколе». Когда он вошел туда со своим приятелем, то был крепко навеселе. Когда человек в подпитии, никогда не знаешь, что он может растрепать!

Некоторое время они ехали молча. Помимо скрипа кожаной сбруи и цоканья копыт лишь сверчки в кустах нарушали тишину.

Клоуэнс расстроилась куда больше, чем хотела показать. Ей хотелось любить и превозносить в Стивене всё. Восхищаться его привлекательностью, его уверенной зрелостью, смелостью и предприимчивостью, остроумием — всем тем, что делало его настоящим мужчиной, по сравнению с которым остальные казались бледными копиями. Но сегодня она увидела две менее приятные черты в этом образе. Мысль о том, что он убил кого-то во время драки в таверне, была тревожной как из-за самого этого происшествия, так и из-за возможных последствий. Но хуже всего то, как он у нее на глазах быстро и с легкостью обманул Эндрю, зная, что она наверняка в курсе его лжи, и при этом не только не волновался, но и призвал ее подтвердить свою ложь, предоставив ему алиби.

Убийство — это примитивно, жестоко, беспощадно и агрессивно, но всё же ему можно найти оправдания. Закон джунглей. Лев в джунглях. Но отрицать его разными способами — сначала утверждая, что этого не было, потом — что он не виноват, затем — что у него есть оправдания, это даже не просто отрицать... Это больше похоже не на льва, а на шакала.

Когда они поехали дальше, Клоуэнс в глубине души уже знала, пусть еще не признавала этого, что спор, кризис между ними будет разрешен. Кого бы ни убил Стивен, он не убил ее любовь, лишь слегка ранил, и вскоре Клоуэнс начала смотреть на события с его точки зрения. Начала приводить самой себе аргументы, которые привел бы он.

Больше всего на свете ей хотелось, чтобы ему ничего не угрожало, чтобы они поскорее поженились, счастливо зажили в сторожке и занимались любовью под осенней луной.

Когда опустилась темнота, на поле для скачек осталось несколько сот человек. Кое-кто прибирался и разбирал трибуны, многие валялись пьяными, а еще больше людей бродило вокруг, пошатываясь, но пока еще держась на ногах. Девушки и парни визжали и покрикивали друг на друга, нищие и цыгане копались в мусоре и часто затевали из-за него склоки, как и бездомные собаки, голуби, галки, чайки и крысы. В большинстве шатров всё спиртное уже распродали, но некоторые еще торговали при свете фонарей. Начались драки, пока что в них мало кто участвовал, но они, как искры, показывали, где может разгореться настоящее пламя.

Молодые мужчины Грамблера и Сола составляли одну из самых шумных компаний, а двумя самыми шумными ее представителями были младшие братья Томасы, Мастак и Певун. Пылкие методисты, сегодня они погрузились в бездну греха и позора, Святой Дух покинул их, а в душах иссяк живительный нектар божественного. Теперь их дух подогревала вовсе не святость.

Виноват в этом был в большей степени Мозес Вайгас из Меллина, работающий в Нампаре. Мозес был далеко не таким испорченным, как его отец, но уже сильно его напоминал. В тридцать с небольшим он полностью облысел, а его круглое лоснящееся лицо приобрело хитроватое выражение, как у порочного херувима. Именно он одолжил у Росса телегу и лошадь, после чего стал искать попутчиков, готовых заплатить за поездку туда и обратно по шиллингу. Томасов он спросил последними, потому как они строго воздерживались от спиртного, в отличие от некоторых других методистов. И когда они поехали на скачки, он решил: настало время попытаться это исправить, что ему и удалось, вопреки ожиданиям.

Мастак находился как раз в нужном состоянии, чтобы его опоить. Ему не удалось продвинуться в ухаживаниях со вдовой Пермеван, и кожевенная мастерская, как и ее владелица, выскользнули у него из рук. Более того, Эди Пермеван, старше его на тридцать лет, составляла малоприятную компанию. Она слишком часто твердила, что похожа на орган — стоит нажать в нужном месте, чтобы получить предсказуемый результат. Какими бы ни были его намерения в отношении других женщин деревни после брачной церемонии, во время длительного ухаживания ему приходилось вести себя осторожно, ведь любой слушок мог всё погубить. И что бы там ни проповедовали его соратники, длительное воздержание от плотских утех давалось нелегко.