Валентин Рыбин - Семь песков Хорезма

Двадцатитысячное войско, словно саранча, полезло на стены города, сваливаясь с лестниц в ров. Гремели замбуреки с холмов. Ядра свистели в воздухе, летя через стены. Русские пушкари с огромными орудиями на колесах карабкались по склону к главным воротам, чтобы прямой наводкой, единым залпом снести их. В складывающейся ситуации штурма эта была самая надежная мера. Это понимал хан, его приближенные и, конечно же, Сергей со своими пушкарями.

Склон был крут и каменист, а артиллеристы измучены походом. Им за время многодневного перехода пришлось хватить лиха через край. Сначала они мучались в барханах, когда даже могучие инеры не могли вытянуть из песка увязавшие по самые втулки колес огромные кулеврины. Артиллеристы, оголенные до пояса, грязные, потные, обессилевшие, орали на верблюдов и друг на друга. Словоречивые и надменные сановники - приятели Сергея — один за другим оставили его, как только Аллакули-хан приказал «разукрасить» пушкарям спину плетьми. Рахимкули-торе иногда подъезжал к ним, но явно не из дружеских привязанностей, а чтобы подбодрить их. Иногда он заставлял своих сарбазов помочь пушкарям. Дух в роте Сергея был явно подорван. Русские рабы никак не могли почувствовать на себе армейскую доблесть — уж слишком откровенно пренебрежительно относились к ним хивинцы. А после того, как выпороли Егора, Василька и других пушкарей, сникли вовсе. На каждом привале, прежде чем сесть к котлу за пшеничную кашу — ярму, Егор ложился на живот и заставлял кого-либо из своих смазывать спину дегтем. Исхлестанная плетью спина Егора заживала медленно. Кровоточащие полосы покрылись гнойной коркой. Спина сильно зудела. Ежедневные тридцативерстные переходы охладили пыл Сергея. Стал он осторожнее, осмотрительнее и от поговорки своей поотвык. Егор Саврасов заметил: «Ну что, голова садовая, смирился что ль?! Что-то мату твоего уже не слышно, ядрена вошь!» «Услышишь еще, — со злостью отвечал Сергей. — Попусту-то зачем его разбрасывать! Как бы этого Кути-ходжу за горло взять, вот тогда бы я выругался с удовольствием!» «Ну это ты брось, — испугался Егор. — Этим ты в себя, и нас всех порешишь. Я вот думаю, Серега, не устроить ли нам побег — места в Хорасане для этого очень удобные, сплошь горы да ущелья. Забьемся в какую-либо щель, как тараканы, а когда уйдут хивинцы, подадимся к Каспийскому морю. Там можно на корабль сесть». «Брось ты, Егор, эту блажь! — отмахнулся Сергей. — Сбежишь от хивинцев, угодишь в руки персов или курдов. А что касается меня, то для Сергея Лихарева дорога в Россию закрыта. Сам знаешь — почему». Гремели ружья и ревели люди — штурм продолжался. Пушкари, напирая плечами на тяжелые пушечные колеса, катили орудия к воротам. Камни и старые завалы из срубленных деревьев мешали им. К тому же персы со стены поливали пушкарей беспрестанным ружейным огнем. Верблюды, тянувшие пушки, корячились, запрокидывали морды и шарахались из стороны в сто рону. Несколько инеров были сражены пулями, как только орудия удалось выволочь на открытое место.

Произошел затор, пушкари растерялись и залегли за спинами убитых животных, спасаясь от пуль. Кутбеддин-ходжа, негодуя на нерасторопность русских, послал к ним свою охранную сотню, чтобы поднять с земли. Конники принялись сечь кнутами артиллеристов. Кутбеддин-ходжа поднялся на холм, где со свитой стоял Аллакули-хан.

— Ваше величество, из-за этих неуклюжих свиней мы не сможем ворваться в город. Я прикажу их всех высечь!

Хан не отозвался, продолжая наблюдать за штурмом. Прошло еще несколько мучительных минут, и вот он увидел, как артиллеристы подкатили два орудия прямо к воротам, зажгли запальники, дали залп. Дым окутал стену и ворота, грохот прокатился по предгорной равнине. Едва гул утих, послышался человеческий рев — это ринулись в пролом туркменские и хивинские сотня, сокрушая все на своем пути.

— Наконец-то! — злорадно выговорил шейх-уль-ис лам. — Но все равно я выпорю пушкарей за их нерасторопность. Этот «кость в горло» мстит нам.

Аллакули-хан помрачнел:

— Шейх, ты забываешь, что пушкарь принадлежит мне. И другие белые рабы — не твои. Хозяин их — Юсуф-мехтер. Помнится, года два назад ты жаловался, когда мехтер присвоил твоих быков и пахал на них, а теперь ты решил распорядиться рабами мехтера. Я хотел бы, Кути-ходжа, чтобы ты, храня чистоту веры и прибавляя дух войску, не переступал дозволенного.

Шейх смолчал, не посмел перечить, увидев, как налились кровью глаза хана. Еще мгновенье и он скажет: «Да кто же здесь хан — я или ты?!» Кутбеддин-ходжа вновь подался к осажденной крепости. Хан, помедлив немного, сел на коня и распорядился: