Валентин Рыбин - Семь песков Хорезма

— Вы как всегда шутите, повелитель, — с той же обидой отозвался шейх-уль-ислам — Они достойны самой жестокой смерти, и только мастерство спасает их.

— Да, мой Кути, их спасает мастерство, — согласился хан — У них золотые руки, а золотом не разбрасываются... Ты стареешь, мой Кути... Нельзя простолюдинам показывать свою слабость. Шутку надо убивать шуткой, дерзкое слово —таким же дерзким словом, Поезжай, посмейся над пушкарями, иначе твои воины, глядя на тебя, поссорятся с урусами, а это нежелательно. Нельзя воевать в собственном стане, когда идешь сокрушать стан извечного врага.

— Да, это так, — согласился шейх-уль-ислам.— Вы, мой повелитель, как всегда, мудры, а сердце ваше пере полнено избытком щедрости. Поистине, все пыль и прах перед величием Хорезма. И мы не только сохраним это величие, но и приумножим его.

Аллакули-хан благосклонно кивнул и огладил бороду.

— У нас не должно быть места мелким ссорам и обидам. Обрати свою ссору с пушкарем в шутку. Поезжай и скажи Сергею, что я отныне буду звать его «Кость в горло». — Хан рассмеялся мелким заливистым смехом и развеселил своей выдумкой ходжу. Не переставая смеяться, шейх-уль-ислам сел на коня и поскакал вперед.

Войско шло по узкой береговой полосе между рекой и песчаными барханами. Справа, насколько видел глаз, простирались Семь песков Хорезма: тамариск, саксауловые заросли, белые, словно покрытые саваном, солончаковые такыры, и ни одной живой души вокруг. Единственно, кто мог бы встретиться хивинцам в пути, — чабаны с отарами. Но, зная хищный норов хивинских вояк, пастухи давно угнали овец подальше от Амударьи. Напрасно то один, то другой юз-баши отправляли своих джигитов в пески, за баранами. Приходилось довольствоваться тем, что взяли в поход с собой, и еще тем, что добывали в богатых дичью амударьинских тугаях. Войско одолевало по шесть-семь фарсахов в день, останавливаясь на ночлег в прибрежных кишлаках. Едва Аллакули-хагн отдавал приказание ставить шатры, в речные дженгели отправлялись охотники. Иногда выезжал поохотиться и сам хан. Гремели в тугаях выстрелы, гомонила над рекой пернатая дичь. Ночью в лагере горели костры, пахло жареным мясом. На запах сбегались гиены и шакалы.

После двухнедельного пути, сделав остановки на Мургабе и реке Герируд, (Герируд — старое название реки хеджей.) хивинские войска пересекли Туркмено-Хорасанские горы западнее Серахса и устремились к Мешхеду. Аллакули-хан не стал останавливаться у древней серахской крепости. Лазутчики, ехавшие впереди войска, доложили хану, что персидский принц Аббас-Мирза внезапно, из-за болезни, покинул Серахс и по дороге в Тегеран отдал Аллаху душу. Персидская армия с воплем, под траурные знамена покинула не только Серахс, но и все селения Хорасана.

Аллакули-хан, видя, что никаких препятствий для него теперь не существует, вел войско через горы, не опасаясь никого. Все бежало прочь — люди и звери — при приближении грозных хивинских всадников с хвос татыми бунчуками на пиках, в косматых папахах, синих и красных курте под чапанами и халатами. Подойдя к стенам Мешхеда, Аллакули-хан приказал приготовить к бою пушки. Артиллеристы загнали в стволы ядра, зажгли запальники, чтобы по первому мановению магра дита открыть огонь, но распахнулись ворота города й несколько сотен всадников с Камран-мирзою во главе направились к шатрам хивинцев.

Аллакули-хан встретил своего союзника сдержанно, Камран-Мирза, льстя хивинскому владыке сладкими речами, беспрестанно кланялся, отчего его черный бурнус развевался и взмахивал, словно большая птица крыльями. Подкатила белая, с золотыми разводами и львиными пастями, карета. Хана пригласили в нее. Коляска направилась в город, и несколько сотен всадников поскакали за ней.

Во дворце повелителя Хивы ожидал пышный прием, Сановники в бархатных и парчовых одеждах встречали его в роскошной зале. Среди персов и афганцев Аллакули-хан узрел и европейские лица. «Откуда эти инглизы? — озабоченно подумал он. — Из Тегерана или из Индии?» Любопытство его вскоре было удовлетворено. Камран-Мирза, когда гости и сановники сели за низкие столики, уставленные блюдами с фруктами и графинами с щербетом, начал представлять господ. Одним из первых был назван представитель Ост-Индской компании сэр Макниль, худощавый господин с узким лицом, обрамленным бакенбардами. Здороваясь кивком головы с ханом, англичанин поднес к глазам лорнет и назвал себя. При этом он сдунул в рукава темно-зеленого камзола невидимую главу пушинку и нахмурился. Второй британец — сэр Бернс, был представителем этой же компании. Он назвал себя путешественником и человеком торговой фирмы, чем сразу заинтересовал хивинского хана.