Валентин Рыбин - Семь песков Хорезма

— Ну так на горбу будешь тащить орудия, кость тебе в горло!

— Ай, ничего, — сплюнув, успокоил Кара-кель. — В Питняке или Хазараспе найдем войлок. На, покури немного.

Сергей поморщился, но взял кальян и затянулся разок-другой, присев рядом на траву

Вот уже солнце взошло, зазолотились верхушки тополей и крыши домов, но хан не спешил к своему войску Лишь когда оно поднялось высоко над крышами, тогда по растянувшемуся на целый фарсах ханскому войску прокатился волной гул, и все смолкли: это значило— Алакули-хан выехал из дворца и сейчас займет свое место в походном строю

Шествие началось после того, как луженые глотки глашатаев объявили о походе Вновь заревели трубы, и в их грохот вплелось тяжкое шествие многотысячной армии. Топот сапог и чарыков, цокот конских подков, скрежет колес — все слилось воедино В коротких пау зах громовых раскатов труб было слышно, как заливис то звенели сурнаи и гремели дойры рассыпая серебряный звон от сотрясения множества подвешенных к ним колец. Войско шло вдоль канала Палван-ата По его берегам стояли тысячи хивинцев, в почтении склонив головы и украдкой поглядывая, где же сам маградит Аллакули-хан?!

Хан находился в самой середине войска. Прогарцевали разряженные всадники с булавами, проехали бии и ясаулы, и вот, наконец, потянулись ханские кареты, украшенные серебром и золотом За ними засверкал бриллиантами и золотыми доспехами восседавший на белом арабском скакуне Аллакули-хан в густо-желтом халате и каракулевой шапке.

Он ехал медленно впереди высших сановников, среди которых были Кутбеддин-ходжа, Ниязбаши-бий и другие. За Хазараспом они займут место во главе боевых сотен, а пока составляли свиту повелителя...

Войско уходило все дальше и дальше от стен Хивы, все выше поднималась дорожная пыль, заслоняя горизонт и желтый диск солнца. Впереди простирались сотни фарсахов по Семи пескам Хорезма, по предгорьям Турк-мено-Хорасанских гор, по долинам Персии...

После привала в Хазараспе войско приняло привычный походный порядок. Аллакули-хан снял роскошные одежды и облачился в простой халат. Следуя его примеру, переоделись и все командующие. Бии и ясаулы заняли места впереди своих подразделений. А еще череа день, за Питняком, когда вошли в пески, нарушился и этот порядок. И одним из первых нарушил его сердар Рузмамед. Оставив свою сотню джигитов на попечение помощника, он нагнал пушкарей и весь день ехал в Сергеем и Кара-келем. Вскоре к пушкарям присоединились сыновья знатных сановников во главе с Рахимкули-торе. На привалах он ставил свой большой шатер, и слуги несли самые изысканные блюда. Из шатра неслись веселые голоса и смех. Стариков-биев это корежило. «Глупая молодежь не знает меры», — ворчали они. Больше других возмущался шейх-уль-ислам Кутбеддин-ходжа, и однажды подъехал к пушкарям. Начал о Рузмамеда:

— Это ты возглавляешь ашакских джигитов?

— Да, это мы, — подтвердил Рузмамед. И видя, как наливаются злобой глаза Кутбеддина, встревожился: — Ва алла, неужели что-то случилось?

— Пока ничего, но если ты будешь все время торчать у пушкарей, то твои джигиты забудут кто у них юз баши!

— Ай, не забудут. Они хорошо меня знают,— в тон шейх-уль-исламу заговорил Рузмамед, и лицо его, узкое, продолговатое, с раскосыми, рысьими глазами, посуровело.

— Повелеваю тебе, юз-баши, ехать со своими джиги тами! — выкрикнул Кутбеддин-ходжа,

— Ай, пообедаю, потом поеду...

— Что ты привязался к сердару, шейх, — не выдержал Сергей. — Чем он тебе досадил? Ты и со мной, и с Егором вон, и Васильком ни за что, ни про что обошелся как с собаками.

— Собаки вы и есть...

— Пошел вон, кость бы тебе в горло! — разразился бранью Сергей. — Спасу от тебя нет.

Шейх-уль-ислам хмыкнул, остановил коня и застыл в оцепенении — так подействовала на него брань пушкаря. Войско шло берегом Амударьи, а оскорбленный Кутбеддин стоял в стороне, пока не дождался золоченой ханской кареты, запряженной шестеркой серых лошадей. Увидев духовника недовольным и озабочен ным, Аллакули-хан пригласил его в карету. Кутбеддин-ходжа слез с коня, бросил поводья одному из слуг и, усаживаясь рядом с ханом, жалостливо сказал:

— Повелитель, до врага еще десять дней пути, но мне уже нанес удар твой невоспитанный топчи. Он обругал меня грязными словами, по-русски. Если и дальше так будет, то не пришлось бы мне раньше, чем мы войдем в Хорасан, вступить в войну с русскими пушкарями.

Хан вежливо улыбнулся:

— Кути-ходжа, ты давно уже вступил в войну с ними. Ты успел бросить их в зиндан и, говорят, чуть было не отправил в царство мертвых.