Валентин Рыбин - Семь песков Хорезма

Стыд, страх, сожаление не выпускали Аманнияза из мерзких лап всю ночь. На какое-то время он засыпал — видел странные, нездоровые сны: то парил в воздухе под белым покрывалом, стараясь сесть на барханы, но ветер не подчинялся ему и уносил все выше и выше в небо; то разговаривал с волками на их непонятном языке; то обнимал Майсу и сыновей и торопил их поскорее собираться, хотя не знал, куда именно... Просыпаясь, не сразу понимал, что сидит в зиндане — начинал шарить в темноте рукой, ища Майсу. И вдруг сознание властно прогоняло сонный бред, и сердце обливалось болью и начинало ныть, вызывая на глазах слезы... Под утро он все же уснул, очнулся, когда загремел дверной засов.

— Эй, туркмен, выходи! — раздался голос стражника. Тут же подошли двое, сняли с шеи обруч, с рук цепи.

Во дворе стояли нукеры и хаким. Аманнияза бросило в жар, затем в холод, и два коротких слова заняли его сознание: жизнь или смерть. «О Аллах, если Мадэмин пожелает меня выслушать, — я сниму с себя половину вины!» — надежда затеплилась в сердце сердара.

— Отдохнул, сердар? — смеясь, спросил хаким.

— Отдохнул, можно сказать... На все воля Аллаха, — Аманнияз изобразил подобие улыбки и вопрошающе заглянул в глаза хакима, ища в них ответа: жизнь или смерть?

— Сердар, тебя, наверное, в детстве птица Хумай в голову клюнула, — заговорил издевательски хаким.— Других отсюда мертвыми выносят, а ты живой вышел... Давай пойдем — ждут тебя на мейдане.

Его окружили со всех сторон вооруженные пиками нукеры и повели к ханскому дворцу. Хаким сел на коня и, пустив его вскачь, обогнал стражников.

На мейдане возле дворца толпилось множество хивинцев. У входа во дворец стояли скамьи для сановников и возвышение для хана. Аманнияз понял — сейчас его казнят: отрубят голову или повесят вниз головой. Гнев и обида на себя самого, на свою беспомощность затуманили глаза: тысячи горожан слились в единую массу. Аманнияз поднял руку, чтобы протереть глаза, и тут же его ударил по руке короткой булавой нукер. Аманнияз не почувствовал боли, но рука его повисла, как плеть, и пальцы онемели. Стражники остановились на углу дворца и стали ждать дальнейших распоряжений. Затрубили карнаи, из ворот дворца неспеша вышли сановники хана, затем появился в желтой хивинской шубе Мадэмин. Хаким дал знак охране, чтобы вывели узника на середину мейдана. Его крепко взяли за руки, упаси Аллах, не вздумал бы вырваться, в торопливо вывели на всеобщее обозрение. Одновременно с другой стороны площади пригнали со связанными за спиной руками джигитов Аманнияза.

Суд начался, но скорее это было заранее продуманное представление. Кази-келян — верховный судья ханства, выйдя на несколько шагов вперед, оглянулся, посмотрел на Мадэмина, который кутался в шубу, защищая лицо от морозного ветра. Получив согласие на арс, зачитал фирман: «Тридцать изменников, предавших интересы государства и хана Хивы, приговариваются к смертной казни в виде отсечения головы».

— Приступайте... — Кази-келян взмахнул рукавом и отправился на свое место.

Палачи бросили наземь лицом вниз приговоренных и принялись рубить головы, орудуя короткими тяжелыми тесаками. Отсеченные головы складывали в кучу. Кровь хлестала из голов и тел, разливалась ручьями по кирпичному пастилу площади.

Аманнияза палачи не тронули, и по толпе волнами прокатился гул — то ли от облегчения, то ли от недоумения: почему остался нетронутым предводитель туркмен?

Загадка эта разрешилась не сразу. Снова встал кази-келян, сделав жест рукой, и Аманнияза подвели к хану. Казн велел узнику обратиться с милостью к Мадэмину. Аманнияз задрожал всем телом, словно человек, уже оставивший этот бренный мир и вновь вернувшийся в него. Он собрал силы, чтобы объяснить свою невиновность, и стал путанно говорить о том, что произошло в Мургабе. Может быть, от Аманнияза и требовалось всего-то произнести два слова: «Пощади, маградит!», да не сказал он этих слов. Слушая оправдания, хан нетерпеливо поморщился затем подозвал кази-келяна и ска зал ему что-то. Судья мгновенно крикнул палача и, в свою очередь, шепнул что-то ему. Палач и его подручные схватили Аманнияза и увели, скрывшись за створами ворот. Толпа вновь зашевелилась и загудела, теряясь в догадках, но уходить никто не собирался, поскольку Мадэмин-хан и сановники сидели на местах.

Палачи между тем, следуя по аллее ханского дворца, привели Аманнияза к минарету Палван-ата и открыли ведущую в него дверь. Стали подниматься по крутой лестнице. Минарет уходил в небо на сто локтей и, добравшись до середины, узник и палачи выдохлись изряд но. Тяжело дыша, главный палач остановился на площадке, взял сердара за ворот чекменя: