Валентин Рыбин - Море согласия

— Отчего же? Он не так уж плох, — возражал Остолопов.

— Он — настоящий расстрига, — горячилась Люсенька. — Он из компании Сперанского. В Оренбург был сослан, а теперь оперился...

— Сперанский, в сущности, неплохой человек, — удивлял Остолопов Люсеньку... Она еще больше сердилась на чахоточного Каминского, уводила лейтенанта с танцевальной площадки.

За проверкой таможни оренбургцы не заметили, как пришла зима. Выпал обильный снег. Дома на склонах гор, мечети, минареты — все покрылось белым снежным убором. Каминский забеспокоился, как бы не замерз Каспий: придется зимовать в Баку в ожидании корвета. Вскоре, однако, проглянуло солнце, со склонов по улицам к морю потекли ручьи. На крышах домов и мечетей завозились, зачирикали воробьи... Зима отступила...

Кият приплыл на Красную косу в середине декабря. Русский корабль стоял на прежнем месте, неподалеку от берега, над которым серо-красными громадами нависали горы. Команда корабля встретила Кията вопрошающими взглядами.

— Ничего не слышно, Кият-ага? — спросил Пономарев.

— Нет, не слышно, — ответил он с тяжелым вздохом и ободрил: — Много не думай, Максим... Вернется... Я его благословил на дорогу. Если аллах принял мои благословения, — вернется.

— Будем надеяться, — упавшим голосом отозвался Пономарев и крикнул Басаргину, чтобы позвал Якши-Мамеда.

Юноша вылез из трюма: там он с матросами и казаками укладывал ящики, разбросанные во время качки. Красивый, с горбатым птичьим носом, широкоплечий, но тонкий, как девушка, в талии, Якши-Мамед выглядел истинным джигитом. Кият боялся, что погубит сына тоска по дому, изменится он лицом и телом, но нет — Якши-Мамед выглядел хорошо. И держал себя так, будто был здесь ханом, а все подчинялись ему. Увидев отца, он нахмурился, затем улыбнулся и подошел, склонил голову. Кият хлопнул его по плечу, стал расспрашивать, как живется на корабле: хорошо ли поят-кормят, не обижают ли? Якши-Мамед морщился: видно было — не по душе ему такие жалкие вопросы. Он обижался, что отец забыл о возрасте его. Якши-Мамед уже давно не ребенок, ему восемнадцать лет.

Офицеры и казаки с матросами, что стояли о бок, разошлись по своим делам, оставила Кията с сыном. Якши-Мамед, как только все отошли, сказал с жаром:

— Эх, ата, вот бы нам такой корабль построить! — Он запрокинул голову и махнул рукой, указывая на мачты и спущенные паруса. — Плавали бы — куда хотели. Можно было бы даже на море жить. Овец, верблюдов на островах бы пасли, а сами на корабле жили. Коней тут тоже можно уместить!

Кият усмехнулся, а сын продолжал, горячась:

— Я уже знаю название мачт. И на ту, самую высокую, забирался, — он показал рукой на марсареи. — И у руля стоял рядом с капитаном. Он говорит: если захочешь, то и корабль научишься водить. А потом и купить корабль можно будет...

— Эх, сынок, горяч ты у меня, — сказал Кият. — Ты не спеши с этим, а лучше моли аллаха, чтобы Хива-хан посла русского пощадил. Тогда мы с тобой не только кораблем, но и целым государством управлять станем. С помощью русских все можно сделать. Только бы их милость да доверие получить... А если будет государство, то и корабли свои построим. Русские же нам и помогут в этом... Ну, веди меня, показывай, как живешь...

Якши-Мамед ввел Кията в каюту Муравьева: он жил в ней в отсутствие капитана. Каюта была чисто убрана. В глаза Кияту бросились два кресла из красного дерева, отделанные бронзой, такого же цвета кровать, намертво ввинченная в пол, стол и два фарфоровых чайника со стопкой пиал. Якши-Мамед схватил чайники и побежал за чаем в камбуз.

Возле судовой кухни на скамье сидели Линицкий, Юрьев и поп Тимофей: грелись на солнышке и вели неторопливую беседу. Все трое бездельничали. Увидев Якши-Мамеда, поп схватил его за руку, выпучил и без того большущие глаза и затряс бородой:

— Ну, сказывай, нехристь, как зовут русского бога?

Якши-Мамед больше всего не любил шуток русского попа, не мог отвечать на них, и в первые дни он буквально бегал от батюшки Тимофея. А поп пучил глаза и хохотал, похлопывая себя по круглому животу. Неизвестно, когда бы и каким образом освоился юноша, если бы не помог ему письмоводитель Пономарева, татарин Гасан-Али. Он объяснил Якши-Мамеду, что русский поп шутит с ним, и перевел смысл его шутки. Затем, когда Якши-Мамед немного узнал по-русски, Линицкий научил его отвечать на шутки священника. Сейчас Якши-Мамед, не задумываясь, ответил:

— У твоего Христа совесть не чиста. Твой бог пьет арак вонючий и меня научит...