Валентин Рыбин - Море согласия

— Полдела сделано, Максим Иваныч, — говорил он рассудительно. — Дорогу проложили, с ханом побеседовали. А насчет торговли да посылки караванов — шиш. Хан белотелых за людей не признает. Врагами считает. Поглядим, что послы его Алексею Петровичу скажут. — Муравьев указал рукой на Еш-Назара и Якуб-бая. — С письмом едут. Надо им особую почесть воздать, Максим Иваныч... Ермолову надо бы сообщить о благополучном путешествии... В Тифлисе он?

— Ну, нет... Где-то под Дербентом или под Тарками, по последним слухам... Сочиним, отправим депешу, Николай Николаевич. А сейчас вам надо в баньку бы... да отоспаться как следует...

— Золотые слова, вовремя сказанные,— весело согласился Муравьев. — Знал бы ты, Максим Иваныч, зуд какой от этой песочной пыли! Давай, вези на корвет...

И все отправились на корабль. Только Кият остался с туркменами, чтобы устроить небывалый той в честь возвращения русского.

В день приезда посла и весь другой день отовсюду ехали к подножию Красноводских гор наездники-джигиты, пальваны, стрелки из луков, музыканты. Но не только радость свою выказывал Кият этим празднеством. Кият демонстрировал связь и дружбу свою с русскими в устрашение другим ханам и старшинам, кто претендовал на власть в этих краях. Кият задолго до начала тоя добился своего. Имя Кията с уважением произносили во всех окрестных кочевьях.

Корвет «Казань» подошел к бакинскому причалу со стороны острова Сара днем 24 декабря. Матросы привязали к кнехту чальный канат, а затем долго тянули его на себя. Корвет неохотно подвигался к причалу, наконец, с треском задел обшивкой за бревна, вздрогнул и замер.

Команда высыпала на палубу. Пономарев два раза поднял руку, приветствуя собравшихся на берегу морских офицеров. Муравьев молча стоял у борта. Его опять укачало и чувствовал он себя прескверно. Кият, Якши-Мамед и оба хивинских посла топтались около него. Величавое равнодушие было на их лицах.

Но вот с корабля сбросили сходни и приезжие спусти-лись на берег. Басаргин сошел с палубы последним. Неторопливо, как и подобает капитану корабля, он ставил ноги на ступеньки трапа, высокомерно оглядывал столпившуюся публику. И лишь увидев хмурую физиономию полковника Александровского, улыбнулся и распростер руки. Полковник сделал несколько шагов навстречу, сказал сухо:

— О муке ничего не знаешь... Ничего не слышал... Баста.

И тут же изменил голос:

— С приездом, с приездом, Григорий Гаврилович! Заждались мы вас тут. Думали, зимовать на том берегу, у туркменцев, будете.

В нескольких шагах от встретившихся моряков, насмешливо улыбаясь, стоял Каминский. Ему понятен был хитрый маневр таможенного начальника. «Успел шепнуть, каналья, — думал он с ехидцей. — Ну, ничего...»

— Знакомьтесь, Григорий Гаврилович... — Полковник указал на Каминского и представил его капитану корвета. Тут же он пояснил, по какому делу приехали гости из Оренбурга. Следователь скептическим взглядом окинул полковника, заявил вежливо:

— Спешите, господин полковник... Спешите... Моряк не успел ногу поставить на землю, а вы его уже следствием путаете... Успеем поговорить... У нас времени в достатке.

— О чем речь, господа? — с наивностью спросил Басаргин.

— Да так, пустяки... Выберете завтра время, господин лейтенант, зайдите к начальнику гарнизона... Я буду ждать вас, — пригласил Каминский.

— Мерси, я приду... — Басаргин склонил голову и повернулся к полковнику. Каминский тоже откланялся и зашагал в гору — худой и костлявый, в коротком помятом сюртуке...

Не прошло и часа, как лейтенант Басаргин был осведомлен обо всем, что произошло без него в Баку. Теперь, сидя в гостиной у Александровского, полковник и лейтенант Николаев подучивали его — как держать себя со следователем. Все сходились на одном, что надо дать взятку и выручить влипшего по уши Остолопова, иначе рано или поздно истина вскроется.

— Только как ее дать? — сокрушался полковник. — Этот гад даже на обед ко мне не пошел, отказался...

Пока в доме таможенного начальника велись беседы, пока суетилась на кухне прислуга, приготовляя ужин для гостей, Люсенька отправилась к Остолопову.

Лейтенант спал и не слышал, как она вошла. Проснулся от прикосновения ее рук.

— Это ты, Люсенька! — обрадовался Остолопов. — Хорошо, что пришла. Я думал — умру от скуки. — Он притянул ее к себе, поцеловал и стал клонить к подушке. Она вырвалась, сердито заговорила:

— Ты с ума сошел, Аполлон! Ты мне растреплешь всю укладку и помаду размажешь по лицу! Убери руки...