Валентин Рыбин - Море согласия

На крыльце к ним пристроились свитские. Ермолов обернулся, сказал, чтобы не сопровождали его. Вдвоем они прошли через широкий полковой двор мимо жжено-желтых казарм в сторону моря. Здесь, у пологого берега, они спустились в подземелье — полукруглое, выложенное сверху и снизу кирпичом, со множеством дверей по бокам. Ермолов приказал караульному начальнику доставить к нему в комнату пленного европейца и двух горцев, взятых в бою на Самуре.

Генералы вошли в низкое каменное помещение. Кроме длинной скамьи — на ней пороли провинившихся солдат,— ничего в казарме не было. Через верхнее зарешеченное окошко пробивался неяркий свет. Солнечные зайчики бледно дрожали на заплесневелой, испещренной множеством солдатских имен, стене. Вскоре в каземат ввели арестованных.

— Выйди сюда, — сказал и кивнул Ермолов горцу в архалуке, но босому, видно, сапоги у него сняли солдаты.

Кавказец несмело шагнул вперед. Ермолов сказал грозно:

— Кайся, абрек, за содеянное зло русским... Горец злобно блеснул зрачками.

— Собака! — прорычал он. — Собака!

Ермолов вынул пистолет. Мадатов опередил командующего — не целясь, выстрелил арестованному в живот. Казаки тотчас подхватили убитого и вынесли из каземата.

— Ты... — Ермолов взглянул на второго горца, и зарядил пистолет. Второй посмотрел на генерала с насмешкой и презрением. Ермолов понял, что занимается унизительным делом — стреляет в беззащитных: так красноречива была улыбка пленника.

— Этого повесить на оглоблях, — хладнокровно сказал генерал и перевел взгляд на Франциска. Тот заскулил, задвигал руками, порываясь встать на колени, но казаки не давали ему опуститься. Ермолов взглянул на Мадатова, спросил: — Годится?

Мадатов подумал, произнес сдавленным голосом:

— Предатель смерти достоин... Ну, да ладно. Оставьте, Алексей Петрович... Надеюсь, мы с ним сговоримся...

На следующее утро Мадатов с казаками и Франциском выехали из Дербента. Немного позже командующий проводил в Баку оренбургских гостей.

Лейтенант Остолопов, приплыв в Баку, поставил свой шкоут на бридель (Бридель — мертвый якорь). Мест для стоянки у причала не было. Сойдя на берег, лейтенант сразу направился к себе в отель, отдохнул немного и сел писать рапорт.

Он мог бы изложить истинную причину своей отставки. Мог бы прямо сказать о краденой муке, о действиях лейтенанта Басаргина, но счел нужным умолчать: не позволяла совесть. Он написал: «Ввиду того, что шкоут дал течь и дальнейшее плавание на нем невозможно, настоящий доставлен мной в бакинскую гавань. Просьба, провизию экспедиции погрузить на другое судно и переправить в залив Красной косы. Что касается дальнейшей моей службы, то прошу, из-за постоянной болотной лихорадки перевести на Балтику или же вовсе дать отставку...» Ему показалось, что доводы его неотразимы. Он свернул рапорт и отправился в морской штаб...

Лейтенанта Николаева он нашел в таможне у Александровского. Господа преспокойно попивали чай и были весьма довольны собой. С прибывших купеческих судов удалось сорвать хороший куш — об этом и шел толк. Появление Остолопова напугало обоих.

— Как?!

— Откуда? — вскрикнули оба в один голос и встали с кресел.

— Да вот так, — немного нервничая, ответил лейтенант. — Надоело все: и море, и вы со своими торгами...

— Ну-ка, отвечайте конкретнее, милый! — приказал Александровский. — Изволь доложить, по какой причине возвратился из экспедиции...

— Уплыл — и все тут... Какая, к черту, причина... Не хочу пачкаться в вашей муке... Я не кухарка... Я— моряк...

— О какой муке он говорит? — сказал с недоумением полковник.

— А дьявол его знает,— усмехнулся Николаев. — Понятия не имею.

Остолопов побагровел от столь неожиданного поворота дела, вынул из кармана рапорт и положил на стол.

— Честь имею, господа... — Он козырнул, повернулся и вышел. Скрипнули штиблеты, да звякнул о дверь кортик...

Вечером, раздираемый тоской, лейтенант долго бродил по набережной. В Каспии разгуливал штормяга. Волны шумно налетали на берег, шипели и фырчали, словно дерущиеся кошки. У причала взлетали на волнах суда, скрипели палубные надстройки. Набережная была безлюдна. Но Ос-толопову как раз и не хотелось никого видеть. Кроме Люси. А ее рядом не было. Девушка не знала о его приезде... «Жизнь — полушка стертая, — мрачно повторял он про себя одну и ту же фразу. — Полушка стертая... Полушка...» Так у него раньше бывало с похмелья, когда сужались мозговые сосуды и мысли состояли из двух-трех слов или из куплета какой-нибудь песенки. Сейчас он был трезв, но чувствовал себя хуже, чем после самой тяжелой пьянки...