Валентин Рыбин - Море согласия

Смиренной овечкой выглядела Тувак рядом со старым грозным мужем. Сначала, когда отдавали ее за него, девушка думала: «Все равно не дамся... Лицо ему исцарапаю, руки покусаю...» Но храбрости у нее хватило не надолго. Как только ее оставили один на один в свадебной кибитке, и Кият сказал: «Ну, жена, развяжи-ка мне кушак!» — руки у Тувак затряслись, а на глазах появились слезы. Она не могла выполнить волю Кията не потому, что решила «не даться ему», а не находила в себе силы пошевелить пальцем. Кият притянул ее безвольную к себе, ее же пальцами развязал кушак, затем гневно снял с нее одежду и предупредил, чтобы впредь она делала это сама...

С тех пор прошло больше месяца, но до сих пор Тувак не научилась прямо смотреть Кияту в глаза. Она боялась его взгляда: слишком строгими и всесильными были его глаза. Ей казалось — он читает ее мысли. А мысли у Тувак бродили самые постыдные: она не могла забыть Кеймира, все еще испытывала ревность к его персиянке.

Видя Тувак жалкую и беспомощную, Кият жалел ее. Всем хозяйством в кибитке занималась старуха мама-кар-ры, привезенная Киятом из Гасан-Кули. Иногда, мучаясь старческой немощью, он смотрел на Тувак как на дочь. И в то же время она была ему дороже, чем дочь. Он считал ее и себя одним целым: тоска Тувак нагоняла на него тоску, слезы ее приносили ему страдания, радость жены заставляла его смеяться.

Как только приплыли на остров, к Тувак пришла старшая жена Булат-хана — Нязик. Кият вежливо принял ее, на когда услышал их разговор и слезы, подумал: «Не слишком ли горьки слезы?» и решил больше не пускать к себе эту слезливую старуху.

Женщины сидели на ковре в соседней женской кибитке. Обливаясь слезами, говорили о злой судьбе, но тут же успокоились, и Нязик-эдже стала рассказывать о том, как Кеймир со злости, что увозят Тувак, бросил свою пленницу в море, а потом сжалился — прыгнул и достал ее со дна морского.

— Неужели из-за меня? — радовалась и огорчалась Тувак.

— А из-за кого же еще? — уверяла Нязик и строго наказывала:

— Только не гордись, девушка. Все равно теперь тебе не видать Кеймира. Смирись с роком и божеским предначертанием. Пусть старый, зато умом, да делами сильный. А молодой, да босой — кому он нужен! Кият весь Челекен берет в свои руки. Ханом будет, а ты — ханшей. Богаче тебя на всем острове женщины нет. Не горюй... Счастье — оно разное бывает.

После этого Нязик-эдже еще раз приезжала навестить Тувак, но Кият встретил ее недружелюбно. Напомнил: Тувак вернется на кайтарму, там и наговорится Нязик-эдже с ней.

В конце ноября с Красной косы приплыли люди Кия-та, привезли весть будто Мухаммед-Рахим-хан бросил уру-са в зиндан, казнить хочет. Кият посерел лицом. Не хотелось ему верить в такое. Тут же он решил — Тувак отправить к родителям на кайтарму, а самому плыть на корвет к Пономареву. Чем быстрее, тем лучше, ибо тяжкие мысли не дадут покоя ни днем, ни ночью.

Рассеянно прощался он с Тувак: прижимал ее голову к своей груди, гладил и торопливо наказывал, чтобы не скучала. Просил, чтобы между дел связала ему носки зимние. Затем вывел из кибитки и приказал слугам ехать...

На следующий день Кият с несколькими джигитами сел в киржим и уплыл на Красную косу.

С деревьев осыпалась листва. В щели сарая, в котором сидели русские, прорывался холодный ветер. Уныло завывал хозяйский пес. Демка, веривший во всякие приметы, подходил к двери, стучал кулаками и кричал на собаку. Он был убежден, что пес «воет к покойнику».

— Брось, Демьян, — ворчал Муравьев, — надоели мне твои поверья. Без них тошно.

Николая Николаевича мучила неизвестность — что его ждет? Стал он хмурым и раздражительным. Заметно похудел, глаза ввалились. Единственной радостью теперь были неожиданные приезды юзбаши Еш-Назара. Входя к Атча-пару, сотник просил выпустить урусов во двор и угощал их на тахте чаем с белыми мучными конфетами.

Муравьев всякий раз спрашивал — скоро ли хан примет его? А если вовсе не собирается этого делать, то почему не отпустит домой? Еш-Назар отвечал одно и то же: хан поехал к кайсакам, скоро вернется...

Вторым гостем был русский пленник Давыд. Он приходил вечером, и Муравьев упрашивал Атчапара, чтобы впустили раба в сарай.

Чумазый Давыд, в темной рваной рубахе, садился на пороге и просил у капитана табаку. Закуривал и, с наслаждением посасывая «козью ножку», щурился от едкого дыма и говорил шепотом:

— Бежать надо, ваше благородие. Слухи ходят — хан расправу над вами готовит. Коли есть с собой деньги — дай мне: я подкуплю стражу. За ворота выпустят, а там как-нибудь... За ночь далеко уйти можно.