Валентин Рыбин - Море согласия

Спустя некоторое время, в комнату вошли первый визирь, юзбаши Еш-Назар, шейх-уль-ислам Кутбэддин и пригласили русского посла следовать за ними.

Перейдя дворцовую площадь, вымощенную жженым кирпичом, свита с послом вошла в большой квадратный двор. У стен его, в ожидании приема, сидели кайсакские баи, прибывшие по разным делам к хивинскому хану. Мухаммед-Рахим-хан не спешил встретиться с ними. Свита прошествовала мимо кайсаков, не удостоив их внимания. А они все как один поднялись на ноги, склонили головы перед ханскими вельможами. Стражники спешно распахнули ворота. Внутренний двор представлял собой огромный квадрат. Здесь в несколько рядов стояли медные пушки разных калибров. Это был оружейный двор...

Пройдя второй двор, свита оказалась у красочных резных ворот. И опять стражники мгновенно распахнули ворота и склонились в поклоне.

Третий двор был богаче двух предыдущих. Он утопал в зелени. Тут и там били фонтаны. Всюду стояли, сидели, ходили, бегали приближенные, родственники, дети и внуки хана. Миновав и этот двор, свита вошла в длинный, крытый зеленым камышом тоннель, прошествовала между двух рядов стражников и вышла в четвертый двор. Был он шире всех других и не отличался никаким убранством. Это была огороженная глиняными стенами степь. Всюду росли дикие травы и цветы, а посреди стояла войлочная кибитка.

Муравьев удивился столь невзыскательному вкусу хивинского хана. И только потом понял, что высшая изысканность владыки — невзыскательность. Телохранители Мухаммед-Рахим-хана распахнули шелковые занавески. Визирь, а за ним Муравьев вошли в кибитку. Хан сидел на ковре. При виде русского он сощурился, капризно выпятил губу — видимо, его тронуло величие мундира.

— Хош, гелюбсен! (Хош гелюбсен — добро пожаловать) — хан поднял приветственно руку. Муравьев склонил голову.

— Говори, зачем приехал и какую просьбу привез? — строго спросил Мухаммед-Рахим хан. — Какими словами тебя облек твой генерал, говори. Письмо его я прочитал.

Разговор он повел на тюркском языке, и Муравьев также на тюркском рассказал о цели своего приезда. Мухаммед-Рахим-хан недобро усмехнулся, обнажив пожелтевшие зубы:

— Значит, боится твой генерал кайсаков, коли не хочет водить караваны через Мангышлак? А мои купцы кайсаков не боятся. Видел, сколько их сидит во дворе, кайсаков-то? Все до одного мне подчиняются. А иомуды не слушают меня, посол. Они с каджарами больше знаются...

— Позвольте слово, светлейший хан, — выговорил Муравьев.— Если вас беспокоют иомуды, мы готовы помочь вам...

— Я помощи ни у кого не прошу! — гордо ответил хан. — Порох у меня есть, пушки есть...

— Что же прикажете ответить моему главнокомандующему? — спросил Муравьев. — Он велел сказать вам, что хотел бы заполучить ваших послов. Возвратившись от нас, они могли бы рассказать об истинной дружбе русского народа к народам Хорезма.

— Я уважу его просьбу, посол, — ответил Мухаммед-Рахим-хан. — Я пошлю с тобой своих людей. Пусть будет между нашими государствами крепкая дружба. Аминь...

Хан отвернулся. Муравьев понял, что разговор окончен, поклонился и вышел из юрты...

Прием, однако, на этом не кончился. Слуги хана повели Муравьева во дворец, облачили его в расшитый золотом халат, подвязали его кушаком и дали кинжал в серебряных ножнах. После вновь ввели к хану и посоветовали поблагодарить владыку за прием и подарки...

А еще через день хан разрешил Муравьеву покинуть Хиву. С ним отправились два посланника Махаммед Рахим-хана — Еш-Назар и Якуб-бай со своими слугами.

Боевая армейская труба зазвучала над крепостью «Внезапной», заглушая петушиные крики в Андрей-ауле. Во двор из казарм высыпали казаки, бросились к конюшне седлать лошадей.

В штаб-квартире командующего засветились окна. Свитские поднялись на ноги, загремели рукомойниками. Вскочили с кроватей и вышли на крыльцо трое оренбургских чиновников. Неделю назад они прибыли во «Внезапную» к Ермолову и предъявили мандат на право проверки бакинской таможни. Приняв их, командующий пообещал при первой же возможности отправить их в Дербент, а оттуда — в Баку. Но намедни объявил, что тоже собирается на побережье, и просил следователей повременить с отъездом. Вчера принял решение — ехать поутру.

Гости топтались на крыльце, ежились от утренней свежести.

Старший следственной группы Алексей Федорович Каминский покуривал натощак, кашлял, словно лаял, и сплевывал харкоту за перила веранды. Был он длинным и нескладным. Сюртук сидел на нем неуклюже, а высокая дворянская фуражка, изрядно помятая в дороге, походила на супницу.