Валентин Рыбин - Море согласия

Конский топот и людские голоса заставили выйти из кибитки Джадукяра. Он пил чай с отцом Махтум-Кули-хана. Увидев своих старых друзей, Джадукяр обрадованно всплеснул руками:

— Хов, Кият-ага! Хов, Махтум-Кули! Да ниспошлет аллах...

На Джадукяре был позолоченный шлем с султаном, с плеч небрежно свисала черная накидка, под которой угадывались воинские доспехи. Обличием Джадукяр не походил на других: лицо оливковое, черная курчавая борода, губы толстые, как у чистокровного араба... Это был тот самый Султан-хан Джадукяр — последний предводитель объединенного войска туркмен в их кровопролитной минувшей войне с персиянами. После поражения под Астраба дом он, оставшись без войска, подался в Хиву и принят был Мухаммед-Рахим-ханом. Ныне он приехал сюда выполнить волю своего повелителя ...

Начались приветствия. Затем все вместе вошли в кибитку и сели за сачак. Старик-отец распорядился, чтобы побыстрее несли чай и жаркое. Долго вспоминали былые дни: сражения и походы. Наконец, Джадукяр добрался до главного: вспомнил, как ездил Кият на Кавказ к генералу Ртищеву и как вернулся ни с чем и проклял урусов. Тут же с усмеш кой сказал:

— В Хиве ходят слухи, будто Кият-ага снаряжал урусов к Мухаммед-Рахиму. Но я не верю такому... Не может

Кият служить урусам, после того, как они обманули иому-дов, не такой он человек...

— Я помог им, — твердо отозвался Кият. — С добрыми делами отправился посол. Торговлю на нашем берегу завести урусы хотят...

— Значит, ты опять вошел в дружбу с неверными, — печально произнес Джадукяр. — Плохо кончишь, Кият-ага. Будь это не ты, а кто-то другой, менее заслуженный и уважаемый человек, мне пришлось бы говорить с тобой по-иному. Каждый, кто указывает дорогу в священное ханство неверному, достоин смерти...

Зрачки Кията вспыхнули красным огнем. Подобного оскорбления он никогда не слышал. Будь в другом положении, не вынес бы такого. Но сейчас нашел в себе силы подавить гнев. Сказал хладнокровно:

— Смерти не боюсь, Султан-хан. Она всегда со мной в соседстве черными крыльями машет. С тех пор, как распалось наше войско, нет ни одного спокойного дня в атрекских кочевьях. Прошлым летом чудом от хивинцев отбились: жен и детей в море, в киржимах спрятали, не дали врагам на поругание. А другие кочевья в крови потонули. Вода по Атре-ку красная текла. Ты-то, Султан-Хан, не знаю, был ли с хивинцами, но кровожадный шакал шейх Кутбэддин-ходжа весь Сумбар и Атрек разорил...

— Не бери грех на свою голову — не думай плохо обо мне, Кият, — внушительно вымолвил Джадукяр. — Ни одного туркмена не ударил я саблей по голове, ни одному не причинил несчастья...

— Ходит слух, что Аркач по твоей воле в услужение Мухаммед-Рахим-хану пошел. Так ли это?

— Так-то оно так, но не силой взяты текинцы, а словом добрым, ласковым. И к тебе, Кият-ага, приехал я не карать, а сказать, как другу: брось урусов!

Кият опустил голову, насупился.

— Почему же ты, Султан-хан, если другом нашим себя считаешь, прошлым летом сюда не пришел, не отвратил смерть от иомудских кочевий?

— Я не могу отвратить меч Кути-паши, но я и не поехал с ним на Сумбар и Атрек! — гордо выговорил Джадукяр.

— Истинные друзья так не поступают, — продолжал, не слыша отговорки, Кият. — Разве теперь оправдаешься перед теми, чьи кости гниют по берегам Сумбара, Атрека, вдоль всей дороги от Балхан до Хивы? Разве оправдаешься перед отцами и матерями погибших?

— Время залечит раны, — смиренно вымолвил Джадукяр. — Поднимай свои кочевья и переселяйся в Хиву. Будешь у хана на правах советника, а может тысячу воинов даст... Сам сыт будешь и народ накормишь...

Кият гневно, с презрением оглядел Джадукяра. То, что сейчас предлагал он, не укладывалось в голове у Кията.

— Эй, хан, не оскверняй своими словами кибитку достойных людей! Махтум-Кули-хан и отец его никогда не предавали свой народ. Да и я шестой десяток живу на свете и ничем не запятнал себя перед людьми...

— Так ли, Кият-ага? — хохотнул Джадукяр. — Разве не богохульство, не предательство веры то, что ты с урусами дружбу завел?

— Дружбу завел, но веру не предал, — достойно ответил Кият. — Я был и останусь мусульманином. И я никогда не отдам мой народ в рабство. Я ищу защиты у ак-паши, чтобы сплотить туркмен побережья, в государство одно всех свести. Если добьюсь своего, то ни Хива-хан, ни Фетх-Али-шах устрашить меня не смогут. Мы — люди вольные, Султан-хан. Родились вольными, вольными и умрем.

Наступило тяжкое, неловкое молчание. Джадукяр понимал, что Кият не свернет с намеченного: давно он уже на русских смотрит, опору в них видит. А Кият думал: «Только бы Муравьева живым оставили! А как заведут урусы иа нашем берегу фактории, гарнизоны воинские, тогда хивинцы дорогу сюда забудут...»