Валентин Рыбин - Море согласия

— Великолепный замок, не правда ли?! — спрашивал он.

Муравьев, чтобы не обидеть генерала, отмалчивался или неопределенно кивал. А тот продолжал:

— Вряд ли в современной армии найдутся средства, коими можно было разрушить сию цитадель!

— Но кому придет в голову разрушать ее? — заметил двусмысленно Муравьев.

— Разумеется, У кого хватит смелости?! — тотчас отозвался Вельяминов, но призадумался. Видимо, догадался о втором значении слов Муравьева. «Нет необходимости разрушать ее». Нахмурившись, он больше не разговаривал с полковником и на другой день покинул Тарки.

А еще через сутки прибыл из Кубы генерал-майор Вреде. Муравьев немного знал его: встречались в Тифлисе, у командующего.

— Боже, Николай Николаевич! — воскликнул он при встрече. — Да за какие грехи Алексей Петрович загнал вас в сию дыру? Главное — бесполезное занятие. Иное дело, когда строишь и знаешь, что ты создаешь нужное для отечества и народа. Но что же игрушка! А если по иному мыслить, то каменный гроб!

Вскоре уехал и барон Вреде. Николай Николаевич остался один на один со своей совестью, двумя батальонами и этой каменной безделушкой.

Дни потянулись один другого скучнее. Солдаты и кумыки поутру взбирались на гору и приступали к работе: поднимали из ручья воду, замешивали глину с саманом, тащили на стены и укладывали огромные каменные глыбы. Муравьев осматривал крепость, интересовался, как идут работы, и все время ждал: что-то должно произойти — ведь не может же эта никому не нужная волынка длиться вечно! Но ничего пока не происходило — все было заведено, как часы.

Три комнатушки, в которых жили Муравьев и Якши-Мамед, помещались в красном кирпичном доме на казарменном дворе. Нудные звуки воинской трубы будили их утром. Днем напоминали о перерыве на обед. Вечером — об ужине и о том, что пора ложиться спать. Все свободное время Николай Николаевич отдавал чтению книг, дневниковым записям и учению Якши-Мамеда. Русской школы в Тарках не было.

Днем, когда полковник отсутствовал, Якши-Мамед заходил в казарму, беседовал с дневальными. Затем отправлялся в город и дальше, к берегу моря. Оно звало к себе. Это было его, Каспийское море.

Якши-Мамед наблюдал за работой грузчиков в Тарковском порту, за рыбаками, которые на окраине в вавилонах солили рыбу. Тощие, просоленные морскими ветрами и изваленные в рыбьей чешуе, они ничем не отличались от иомудских рыбаков. И владельцы судов — купцы и беки — выглядели точно так же, как астрабадские ханы или бакинские хозяева нефти. Походили они и на грузинских князей, и на туркменских старшин. Глядя на них, Якши-Мамед все время вспоминал отца, его властный голос и высокомерие.

Видел Якши-Мамед, как тарковские купцы и беки слащаво улыбаются и кланяются, едва увидят русского офицера, и вспоминал отца. Он точно так вел себя с Ермоловым.

Чем больше Якши-Мамед приглядывался к окружающему, тем более утверждался в мысли, что мир делится на три части. На бедных мусульман, богатых мусульман и русских офицеров, которым подчинены и те и другие. Причем, чем больше русские давят на богатых мусульман, тем жестче те относятся к своим бедным сородичам.

Наконец, и о четвертой части мира стал задумываться Якши-Мамед. В нее, по его соображениям, входили солдаты. Этим доставалось больше, чем всем остальным вместе взятым. Дважды Якши-Мамед видел, как провинившихся солдат проводили сквозь строй, как били их офицеры, как гнали их с базара тарковские торговцы, пренебрежительно обзывая свиноедами. Только с бедняками кумыками солдаты находили общий язык и ели вместе, сварив на костре в котелках пшенную кашу или пустую похлебку, «Значит, не разные боги и разные веры разъединяют людей, — соображал он, стараясь постигнуть самую суть жизни. — Бедные едят с бедными, богатые — с богатыми». Он жалел бедняков, но откровенно радовался, что принадлежит к более высшему сословию людей, и старался держаться с достоинством, как подобает сыну хана.

В середине лета в серую невзрачную жизнь Муравьева и его подопечного неожиданно влилось разнообразив. Приехав Абдулла, чтобы прислуживать Якши-Мамеду. Привез гостинцев, подарки полковнику и письмо. Проездом в Астрахань Кият дал весть, что на обратном пути непременно заедет повидаться. Извещал о случае у Кара-Богазского залива, о своих торговых делах и еще раз напомнил о Якши-Мамеде — не пора ли ему возвращаться домой.

Вскоре пришло другое письмо. От Верховского. Он сообщал о своем новом назначении и предлагал Муравьеву непременно и как можно быстрее встретиться. С этого часа Николай Николаевич только и жил мечтою съездить в Дербент или как-нибудь заманить Евстафия Иванозича в Тарки. Он уже выбрал день поездки, но передумал и написал записку, предлагая встретиться в Буйнаках.